Новый каменный век. Дилогия (СИ) - Белин Лев - Страница 85

Его голос начал напоминать странную песню, и что‑то в этой песне резонировало внутри меня.

– А земля, – он постучал пяткой по земле, – земля иная. Она даёт жизнь траве, дереву, зверю. Она принимает мёртвых и растит живых. Духи земли терпеливы. Но и их можно прогневать, если брать слишком много или без благодарности.

«Надо узнать больше, раз выдалась такая возможность», – решил я.

– А есть духи воды? – спросил я, приминая очередной ком глины и надеясь, что он не окрестит меня «тупицей» из‑за пробела в знаниях местной культуры. Если что, всегда можно свалить всё на соколов.

– Есть, – кивнул Сови. – И духи леса. И духи огня. Всё, что ты видишь, чем дышишь, что ешь, – у всего есть свой дух. И каждому нужно своё.

Он сидел и рассказывал о том, как охотники благодарят духа зверя, когда берут его жизнь. О том, как женщины просят землю о щедрости, когда собирают коренья. О том, как духи предков иногда приходят во снах, чтобы предупредить об опасности или указать путь.

Мы закончили собирать глину. Шкура была тяжёлой, но в достаточной мере. Такую можно нести без перерывов. А главное – теперь я знал, где находится глина.

– Можно и обратно, – сказал Сови, окинув взглядом уступ.

– Да, – кивнул я.

«Повезло мне, что он пошёл со мной, – думал я, поднимая мешок. – И глину нашёл быстро, и дорогу показал, и легенды рассказал. Какой продуктивный день. Аж страшно, что что‑то может пойти не так».

Мы двинулись вверх, к стоянке. Но, пройдя несколько шагов, я остановился.

– Сови, – попросил я. – Можно мне ещё немного времени?

Он обернулся, приподняв бровь.

– Зачем?

– Козам, – я кивнул в сторону густой травы, что росла по краю ручья. – Нужна трава. Им нечем будет питаться, если я не заготовлю.

– Хорошо. Я подожду, волчонок.

Я опустился на колени и принялся рвать траву, складывая её в охапку, которую потом перевяжу ремнём. Мятлик, овсяница, осока – всё, что попадётся под руку. Козы не привередливы.

И вдруг пальцы мои коснулись чего‑то мягкого, пушистого, с неожиданно резким, пряным ароматом.

Я замер. Поднёс веточку к лицу, вдохнул.

– Чабрец, – выдохнул я. – Тимьян ползучий.

Вот он, растёт себе под ногами, никем не замеченный, не сорванный. Маленькие лиловые цветы, тонкие стебли, этот узнаваемый, тёплый, чуть камфорный запах.

«Специи! – закричало всё внутри. – У меня будут специи!»

Я принялся собирать чабрец с лихорадочной жадностью, стараясь не повредить корни. Нужно оставить, чтобы рос дальше. Но эту ветку, эту, и вон ту…

Сови наблюдал за мной с тихим любопытством, но ничего не спрашивал.

«А можжевельник, – вспомнил я. – Мы же проходили мимо, у самого поворота! Его ветви – они тоже понадобятся».

Когда мы пошли наверх, Сови вновь позволил мне задержаться. Я нарвал и можжевельника. Только ветви. Шишкоягоды ещё не созрели – как первого года, так и второго. Но ветвей будет достаточно. Можно было выпросить на стоянке, он всегда был в наличии, но я решил, что лучше иметь свой. Нечего становиться попрошайкой, и так уже должен всем кому только можно и нельзя.

– Та трава там, что ты обрывал, – заметил Сови, – зачем она?

– Она делает еду… лучше, – просто ответил я.

Он кивнул, принимая ответ, и больше не спрашивал. Думаю, после истории с тысячелистником он не сомневался в моих знаниях относительно неизвестных трав. Да и точно задумал на деле понять, зачем она мне.

Мы пошли назад. Подъём был, естественно, тяжелее спуска, ноша тянула к земле, но это не могло омрачить моего настроения. Глина есть. Трава есть. Специи есть.

«Осталось только не опозориться с готовкой», – мрачно напомнил я себе.

Когда мы добрались до стоянки, солнце уже клонилось к западу, но до заката было ещё далеко.

Сови остановился у ручья, опёрся на посох. Я уже хотел попрощаться, как вдруг он заговорил:

– Я буду ждать твоего дара первой охоты, – сказал он. – Вечером, у огня.

– Он будет, – пообещал я. – Обязательно.

Я помялся, глядя на роговую лопату в его руках.

«Давай уже. Нужна же. Палка‑копалка не актуальна!» – мужался я.

– Сови, – попросил я. – Можно… можно я оставлю её у себя? Ненадолго. Мне нужно для дара.

Он посмотрел на лопату. Потом на меня.

– Оставь, – сказал он коротко и, не оборачиваясь, пошёл по тропе.

Я остался стоять с роговой лопатой в одной руке и с шкурой, набитой глиной, – в другой.

– Спасибо, – шепнул я в пустоту. – И всё равно не могу я тебя понять, Сови.

Я глубоко вздохнул и направился к своей нише, попутно прокручивая в голове: «Глина есть. Мясо есть. Трава, чабрец, можжевельник – есть. Инструмент есть».

– Пора приступать, – сказал я себе и ускорил шаг.

Я добрался до той самой расщелины рядом с моей нишей и скользнул в прохладный полумрак. Здесь, в глубокой тени скального навеса, воздух был очень холодным. Это было дыхание вечной мерзлоты, что спала глубоко под землёй, но всё же пробивалась наружу сквозь трещины в камне. И это же было лучшим природным холодильником, главное – чтобы солнце не забиралось.

«От ледника всё же есть польза», – подумал я, доставая завёрнутый в шкуру кусок.

Это был кусок ляжки – добротный, плотный, снятый Белком с убитого козла. Мясо было тёмно‑красным, почти без жира, упругое под пальцами. И следовательно, просто пожарить его было недостаточно. А вот после всех моих метаморфоз, может, выйдет что‑то путное.

Но я сначала проверил Ветра, что уже не спал и вроде ни в чём не нуждался. Выдал козам их травяной паёк, но не всё за раз. По крайней мере, пока едят, точно не будут орать. И уделил минуту Зифу, что с каменным лицом похвастался готовыми микролитами. Я его работу одобрил (будто были другие варианты). И наконец‑то был полностью свободен.

И только теперь отправился к ручью, захватив тимьян, можжевельник и немного костного жира. По пути решил сразу зайти к Ранду. Тот спал, что лишь порадовало. И я одолжил мёд, золу от галофитов и бересту. Вроде весь комплект.

Когда пришёл к ручью, спугнул нескольких женщин, что мыли шкуры. Вот такой у меня талант. Они быстренько свернули всё и ушли. А ручей оказался в моём полном распоряжении. Потому я хорошенько промыл мясо под ледяной водой, счищая приставшую шерсть, мелкие соринки, смывая остатки крови. Пальцы немели, и мне приходилось делать перерыв. Но даже когда весь сор ушёл, я продолжал. Только теперь просто клал мясо, обкладывал камнями, чтобы не убежало, и следил.

«А может, они любят с душком? – мелькнула ехидная мысль. – Нет уж. Козёл слишком вонючий, и это точно не дух. Но если вспомнить, какие бывают блюда… по типу хаукарля, копальхема, балюта… О! Точно! Касу марцу! Это, конечно, на Сардинии, но Италия же!» – меня аж передёрнуло.

Через какое‑то время я вытащил мясо на плоский камень, дал воде стечь. Пока оно обсыхало на ветру, я расстелил на земле шкуру, поверх неё – широкий пласт чистой берёсты. На берёсту – толстый слой можжевеловых веток, размятых пальцами, чтобы пустили смолистый дух. Сверху, по зелёной подушке, рассыпал чабрец.

Растёр жир пальцами по всей поверхности мяса. Он таял от тепла рук, но застывал на холодном мясе. Затем осыпал золой – не жалея, хорошенько втирая в волокна. И полил мёдом, размазывая его по жирной, солёной поверхности.

«И должен выйти своеобразный солёно‑сладкий маринад. И козлятина должна стать мягче. А можжевельник и чабрец перебьют специфический запах», – думал я, представляя себя шеф‑поваром. Первым в мире шеф‑поваром! Ну а вообще, постоянные разъезды в удалённые от цивилизации места да подглядывание за племенами и не такому научат.

Я уложил мясо на зелёную подушку из можжевельника, присыпал сверху остатками чабреца. Затем аккуратно, стараясь не порвать берёсту, завернул всё в плотный свёрток. Сверху – шкура, и туго перевязал ремнём.

«В следующий раз надо раздобыть лопух, – подумал я, разгибая спину. – Его листья шире, прочнее, и возни с ними меньше. Тогда можно и без бересты обойтись».