Новый каменный век. Дилогия (СИ) - Белин Лев - Страница 91

Я опешил.

– А?

– Мясо! – повторила она, тряся черепком перед моим носом. – В земле! Я вчера ела. Как делал?

– Я… – я мотнул головой, пытаясь собраться с мыслями. – Слушай, я сейчас к ручью схожу, а потом…

– Пойдём! – она вдруг подхватила меня под руку – крепко, цепко, будто боялась, что я сбегу. – Идём к ручью, и ты расскажешь!

«Вот это напор», – подумал я, позволив себя утянуть.

От неё пахло почти как от всех – дымом, сухой травой и ещё чем‑то свежим, неуловимым – можжевельником? Нет, не можжевельником. Чем‑то другим.

– Зовут‑то тебя хоть как? – спросил я, когда мы уже почти вбежали на тропу.

– Ака! – бросила она через плечо, даже не замедляясь.

Ака? И что это значит? Горный ручей? Что‑то такое…

– Ты как делал? – продолжала она допрос, волоча меня за собой. – Мясо не твёрдое! Совсем не твёрдое! Пахнет хорошо! Я тоже так хочу!

– Ну… – я попытался собраться с мыслями на ходу. Тропа петляла между кустов, и приходилось смотреть под ноги, чтобы не растянуться во весь рост перед новой знакомой. – Трава там… пахучая. Тимьян называется. У меня немного осталось, потом дам. А хочешь – покажу, где растёт.

– Хочу! – глаза её вспыхнули, загорелись жадным, почти детским любопытством. – Хочу‑хочу!

– Хорошо… – я перевёл дух. – А дальше… зола. Не простая, а от трав, что у белой земли растут. И мёд. Немного. И жир – чтобы мясо не сухим было.

Она слушала, раскрыв рот, и кивала при каждом слове.

– И ещё, – добавил я, чувствуя себя учителем, – мясо надо в ручье мыть. Хорошо мыть. Чтобы… дух зверя ушёл. И мясо впитало дух ручья.

Ака вдруг отдёрнула руку и отскочила от меня, как ошпаренная.

– Что⁈ – глаза её расширились, в них мелькнул испуг. – Дух зверя ушёл⁈ Зачем ушёл⁈

Я похолодел.

«Что я такое говорю! Она же поймёт буквально! Для них дух – это не метафора!»

– Запах! – выпалил я, хватаясь за нос. – Слово не то! Я про запах! Чтобы запах ушёл!

И для убедительности понюхал воздух, сморщился и махнул рукой, изображая, как уходит неприятный запах.

Она смотрела на меня несколько долгих секунд, прищурившись. Потом лицо её разгладилось.

– А‑а‑а, – протянула она понимающе. – Запах!

И снова вцепилась мне в руку.

– А земля? – спросила она, когда мы уже подходили к ручью. – Красная земля! Я видела! Она камнем стала! А ты ещё закопал!

– Ну… – я замялся. Как объяснить принцип керамики человеку каменного века, когда сам ещё толком не проснулся? – Там всё сложно. Это… долго рассказывать.

– Рассказывай! – потребовала она.

– Давай так, – я остановился и повернулся к ней. – Когда костёр неба поднимется в центр, я расскажу. Хорошо?

Она нахмурилась. В её глазах мелькнуло упрямство.

– Нет. Сейчас.

– Ака, – сказал я твёрдо, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. – Я сказал: когда небесный костёр станет в центре. Тогда расскажу.

Она напряглась. Я видел, как в ней боролись два желания – настоять на своём и согласиться. Я боялся спугнуть её: такой энтузиазм редко встречался в общине, где большинство смотрели на меня с подозрением или равнодушием, а то и ещё хуже.

Но голова моя действительно не работала. Я ещё не проснулся.

– Ладно, – выдохнула она наконец. – Приду.

И, задрав голову, ткнула пальцем в небо, туда, где солнце только начинало свой путь к зениту.

– Когда будет там!

И умчалась, даже не попрощавшись, только косы с костяными бусинами хлестнули по спине.

Я остался стоять у ручья, глядя ей вслед.

«Какое‑то слишком насыщенное утро, – подумал я. – Сначала Шанд, теперь Ака. И это после вчерашнего…»

Я опустился на корточки у воды. Ледяная, обжигающая – то, что нужно, чтобы прогнать остатки сна. Плеснул в лицо раз, другой, третий. Почувствовал, как тело начинает оживать. Напился прямо из ручья, зачерпывая ладонями. Вода была чистой, чуть сладковатой, с привкусом камня и корней.

И вдруг пришла мысль, что надо бы ещё зубами озаботиться. И чем раньше, тем лучше. Тут со стоматологией всё сложно. Помню, в Эфиопии племена долины Омо использовали ветки какого‑то кустарника. Расщепляли кончик, жевали, пока он не становился мягким, и чистили. Кажется, это был…

Хруст.

Я замер и медленно повернул голову.

И тут же выдохнул. Это была Уна.

– Не хотела тебя испугать, – мягко сказала она.

– Да я не испугался.

Она присела на корточки у самой воды, подобрав под себя шкуру, и смотрела на меня с тем особенным, тёплым выражением, которое появлялось у неё, когда она наблюдала за тем ребёнком.

– Ты очень любишь воду, – сказала она тихо.

Я плеснул себе в лицо ещё раз, наслаждаясь ледяной бодростью.

– Всем нужно любить воду, – ответил я, вытираясь рукой. – В ней дух жизни.

Она кивнула, запоминая.

– Как там Ранд? – спросил я, выжимая волосы.

– К нему пришла Ита. Я ушла.

Я насторожился.

– Не беспокоишься, что она может что‑нибудь…

Она мотнула головой.

– Нет. Она… дорожит им. Как Дака дорожит шкурами и кровью сосен.

Я усмехнулся. Надо же. У неё и впрямь есть чувство юмора.

Но усмешка сползла с лица, едва я взглянул на неё внимательнее. Что‑то было не так. Она сидела напряжённо, губы сжаты в тонкую линию, пальцы теребили край шкуры.

– Что случилось? – спросил я прямо.

– Ничего, – ответила она слишком быстро. – Всё в порядке. Ребёнку стало намного лучше. Он ест хорошо.

– Это хорошо, – кивнул я, не сводя с неё глаз. – А кто его родители?

Она непонимающе нахмурилась.

– Ну, – пояснил я, – те, кто дал ему жизнь. Кто родил? От чьей он плоти?

– Белый Волк дал жизнь, – ответила она, и в голосе её прозвучало недоумение – как будто я спросил, откуда берётся снег на вершинах гор.

– Нет, – мягко поправил я. – Кто родил. Женщина. И мужчина.

– Така ушла на Ту сторону зимой. А мужчина… – она пожала плечами. – Не знаю.

Она помрачнела ещё сильнее. Я смотрел на неё и понимал – что‑то случилось. И это что‑то связано с Гормом и их вчерашним отсутствием.

– Зифу очень понравился мягкий красный камень, – сказала она вдруг, меняя тему.

Я моргнул. Красный камень? А, глина.

– Он разговаривал с тобой? – уточнил я. – Он это не любит.

– Он порезал руку, – пояснила Уна. – Приходил ко мне.

Ну… это неизбежно. Кремень и обсидиан, если отщеп правильный, становятся острее любого железного лезвия.

– А что за проклятье… – она запнулась, подбирая слова, – приносит боль в спину?

«Вот оно!» – подумал я.

– Боль в спину? Где?

Она показала в районе поясничного отдела, даже немного выше.

– Много чёрных духов могут вызывать боль, – сказал я осторожно. – Что ещё, кроме боли? Человек молод? Стар? Боль острая, как от пореза, или тупая, как от удара?

– Не молод, – тихо сказала Уна.

Точно Горм.

– Боль сильная, – продолжала она. – И ещё… будто спина всё время в напряжении. Как перед прыжком.

Симптом «вожжей». Мышцы спины вдоль позвоночника напряжены, как канаты. Организм пытается создать мышечный корсет, чтобы обездвижить больной участок. Нехорошо.

– Что ещё? – спросил я.

– Утром тяжело ходить, – сказала Уна. – Сначала не может разогнуться, потом отпускает.

Деревянность. У меня самого такое бывало на старости лет. Но здесь всё могло быть куда серьёзнее. Симптом «вожжей» меня особенно тревожил.

– Веди меня к нему, – сказал я, поднимаясь.

Она покачала головой.

– Не могу. Он…

Я взял её за руку. Она вздрогнула, подняла глаза.

– Горм может быть очень сильно проклят, – сказал я тихо, но твёрдо. – Мне нужно его посмотреть.

Она смотрела на меня несколько долгих секунд. Потом она кивнула, и мы вместе пошли к пещере.

Внутри было темно и сухо, пахло дымом, старой шерстью, травами. У дальней стены, там, где камень образовывал естественное углубление, горел небольшой светильник – плошка с жиром и мхом.

Горм сидел, прислонившись спиной к каменной стене. Увидев нас, он не шевельнулся, только перевёл глаза – тяжёлый, усталый взгляд.