Сойтись с герцогом (ЛП) - Джеймс Белла - Страница 56

— Рори, дорогой, — мурлычет она, прикасаясь губами к моим щекам. — Я как раз говорила папе, как мы все обеспокоены этими твоими проектами общественного жилья. Такие… пригородные.

— Пригородные? — Я поднимаю бровь и смотрю на нее в упор.

Она кладет руку мне на предплечье и смотрит снизу вверх из-под опущенных ресниц.

— Ты понимаешь, о чем я.

— Боюсь, нет.

— Да брось, — продолжает она, небрежно прислоняясь к колонне. — Наши родители всегда думали, что мы когда-нибудь объединим усилия. Представь, сколько можно было бы сделать, если соединить оба поместья…

— Этого не будет, — перебиваю я.

— Ну конечно, — смеется она. — Только не говори, что ты все еще зациклен на той пухлой писательнице. Я думала, ты уже выбросил ее из головы, просто переспав с ней.

Я делаю шаг назад и смотрю на нее, по-настоящему смотрю, впервые.

— Знаешь, что я понял? Мой отец всю жизнь собирал влияние, будто это игра. И ради чего? Он умер в одиночестве. — Я ставлю нетронутый бокал шампанского. — Мне не нужна власть ради самой власти. Я хочу оставить после себя что-то лучшее.

Я выхожу из зала, не оглядываясь. Уже в машине я пишу Пиппе.

У меня есть план. Действовать придется быстро.

Что бы это ни было, по времени понятно, что это безумие.

Мне нужно, чтобы ты задействовала все наши связи. И мне нужно поговорить с Джонни из Telegraph.

Пока машина петляет по дороге обратно к Лох-Морвену, я понимаю: даже если Эди никогда меня не простит, я все равно все исправлю. Я должен это ей, поместью и самому себе.

Я не помню, чтобы дом когда-нибудь был таким тихим. Даже в разгар зимы, когда стонут трубы отопления и ветер воет вокруг башен. Сейчас в нем пусто, будто из него что-то вырезали.

Я в библиотеке. Один. Снаружи небо разрывают розовые и оранжевые полосы, но дует холодный летний ветер, а огонь в камине почти погас. Рядом стоит бокал виски, нетронутый.

Рукопись Эди у меня в руках. Углы страниц стали мягкими. Я перечитал ее столько раз — ее пометки на полях, вопросы, отмеченные карандашом. Она не пыталась меня разоблачить. Она пыталась меня защитить. А я выгнал ее.

Я перелистываю к одному из отмеченных фрагментов. Желтый стикер слетает на пол. Здесь есть что-то, написала она.

Здесь и правда есть что-то. Оно было всегда. Но я был чертовски занят — охранял призраков и цеплялся за прошлое, чтобы это заметить.

Я поднимаю голову на скрип двери. Джейми заходит, упирается бедром в край дивана и смотрит на меня прищурившись.

— Что ты все еще здесь делаешь?

Он улыбается вполсилы.

— Просто решил проверить, как ты.

Я хмурюсь и кладу бумаги на стол перед собой.

— Ты не спишь, — говорит он.

— Нет.

Он кивает, не давит. Подходит к камину, берет кочергу и шевелит угли — так же, как делал с детства. Искры поднимаются и исчезают в дымоходе. Он смотрит на это задумчиво.

— Пиппа сказала, что Анна выходила на связь.

Я качаю головой, все еще поражаясь носорожьей шкуре этой женщины.

— Да. Она, оказывается, в «стратегических коммуникациях». Хотела «выйти на контакт и предложить поддержку».

Джейми поднимает руку.

— Знаю, знаю. Не верится, что я на это купился.

— И на алкоголь не спишешь, — я смотрю на него в упор. — В любом случае Пиппа объяснила ей, куда засунуть свой кризисный менеджмент.

— Ну, если тебе вдруг понадобится кто-то, кто профессионально перекручивает правду, ты знаешь, кому звонить.

Я морщусь и тянусь к виски.

— У меня есть вариант получше. Она говорит все как есть. Ну…

— Ты сам это сделал, — заканчивает за меня Джейми. После паузы он добавляет: — Она не вернется только потому, что тебе плохо.

— Я знаю.

— Она не такая, как они. Никогда не была.

— Я это тоже знаю. — Я тру переносицу, уже жалея о резкости в голосе.

Он опускается в кожаное кресло напротив, вытягивает ноги и на мгновение сцепляет руки за головой, разглядывая меня.

— Так что ты собираешься делать?

Я смотрю на рукопись на столе.

— Я все исправлю.

Джейми приподнимает бровь и берет бутылку виски Финна, разглядывая этикетку с недоумением.

— Что именно? — спрашивает он спустя время.

— Все.

Он ставит бутылку обратно и идет к шкафу, достает стакан. Наливает немного виски, подносит к носу, на мгновение вдыхает аромат и только потом пьет.

— Хорошо, — наконец говорит он.

Я больше ничего не говорю. Мы сидим в тишине. Камин тихо потрескивает и вздыхает, когда последнее полено оседает в решетке.

Он допивает, ставит стакан на стол с негромким звуком и направляется к двери.

— Знаешь, — говорит он, не оборачиваясь, — тебе, наверное, стоит сказать ей это. Пока не стало слишком поздно.

Он уходит. Я остаюсь сидеть, пока гаснет свет и огонь выдыхает себя в бледный пепел. С портретов на стенах на меня смотрят призраки предков. Интересно, сколько из них облажались так же по-королевски, как я.

39

Эди

Это самый понедельничный понедельник из всех возможных. Кофемашина издает звук, будто душат робота, и пар валит не из того отверстия. Я отступаю, пока Мораг угрожает ей лопаткой.

— Если эта чертова штука сейчас меня бросит, клянусь богом, я…

В углу за столом сидит компания мам с выводком малышей. Школьные каникулы, и кафе уже забито под завязку. День обещает быть долгим. И, судя по всему, долгим без кофе, что для кофейни совсем не вариант.

— Ради всего святого, — шипит Мораг и с размаху бьет по крышке машины.

Одна из матерей поднимает взгляд и демонстративно прочищает горло. Белокурый ребенок с пронзительно синими глазами смотрит в нашу сторону, потом дергает ее за рукав и что-то шепчет на ухо.

— Да, я знаю, милая, это плохое слово. Но иногда, когда взрослые злятся, они говорят то, чего не должны.

Мораг бросает на меня взгляд, и я в ответ молча округляю глаза.

— Типа как тогда, когда ты сказала «чертов блядь», когда в кухне обвалились кирпичи? — с полной невинностью уточняет ребенок.

Пожилой джентльмен у двери пытается скрыть смешок кашлем, а мать в ужасе зажмуривается, пока ее подруги начинают смеяться.

— Да, Лео. Именно так.

Я оставляю Мораг разбираться с этим и принимаюсь убирать столы, протираю их, складываю чашки и тарелки на поднос. Пожилые дамы в парных кардиганах судачат за чайниками, а у двери топчется группа туристов, словно они не могут решить, заходить им или нет. В деревне больше негде поесть, так что это не вопрос жизни и смерти.

Несмотря на весь этот хаос, мне здесь нравится. Здесь шумно, здесь постоянно что-то происходит, и мне даже не мешают посетители или то, что я обычно вся в остатках варенья или пролитом кофе. Иногда — в том и другом сразу.

Сегодня на мне мука — от утренней поставки из пекарни в городке. Я пытаюсь стряхнуть ее с фартука на кухне и оборачиваюсь, когда над дверью звенит колокольчик. Туристы, значит, все-таки решились. Я натягиваю приветливую улыбку и готовлюсь…

У меня обрывается внутри.

Рори — взъерошенный, в простом свитере вместо привычной безупречной рубашки. Собаки жмутся к его ногам, а Брамбл рвется вперед, натягивая поводок, чтобы добраться до меня, хвост у нее бешено виляет.

Все кафе замирает. Даже Мораг перестает ругаться на кофемашину и косится на меня, приподняв бровь, с выражением «я же говорила».

Его взгляд прикован ко мне. Только ко мне. Я чувствую себя единственным человеком в комнате. Сердце спотыкается, и я сжимаю влажную чайную тряпку, как спасательный круг.

Он идет ко мне, прочищает горло, и…

— Я пришел извиниться, — говорит он. Его голос звучит чуть громче, чем нужно, и все вокруг застывают.

Малыш роняет игрушечного динозавра, и его мать автоматически наклоняется за ним, не отрывая взгляда от происходящего. Одна из старушек толкает локтем подругу.