Сомнительные (СИ) - Белая Лика - Страница 27

В этих двух словах звучал приговор. Граница, которую он провел после недель, а может, и месяцев молчаливого терпения.

Катя фыркнула, но звук вышел нервным, сдавленным.

— Сереж, я на секунду! Это же...

— Пожалуйста, оставь. — Он поднял на нее глаза, и в них читалось усталое, почти физическое безразличие, выглядевшее страшнее любой ссоры. — Там кто-то умирает? Прямо сейчас? В одиннадцать вечера?

Разговор длился не больше десяти секунд, но напряжение в студии сгустилось до такой степени, что стало трудно дышать. Лена демонстративно громко хлопнула крышкой ноутбука. Иван замер, понимая, что оказался свидетелем чего-то глубоко личного, чужого и непонятного.

Катя медленно, будто против собственной воли, убрала руку. Ее пальцы сжались в кулак. Она пыталась сохранить маску беззаботности, но губы ее побледнели.

— Ладно, — прошептала она. — Ладно, не сейчас.

Она повернулась к столу и ссутулилась. Ее энергия, еще недавно такая взвинченная и шумная, ушла в никуда, оставив после себя лишь скомканную, жалкую оболочку.

Алиса молчала, чувствуя, как по ее спине ползет холодок вины. Это она создала систему, в которой рабочий звонок в одиннадцать вечера — это норма. Это ее «ковчег» с его стальными скрепами дисциплины и тотальной доступности дал течь, затопив чужую жизнь. Она смотрела на сгорбленные плечи Кати и видела собственное отражение — себя, годами стиравшую границы между жизнью и работой, пока от них не осталась лишь пыль.

Сергей медленно поднялся.

— Нам пора, — сказал он, обращаясь ко всем и ни к кому в частности. — Поехали.

Катя, не глядя ни на кого, молча надела туфли и пальто.

Их уход был быстрым и безмолвным. В студии воцарилась гробовая тишина. Кофемашина давно перестала шипеть. Музыка не играла. Лена громко поставила пустую чашку в раковину.

— Ну, отличный вечер. Прям как в психушке на дне рождения. — Она натянула куртку, не глядя ни на кого. — Разбирайтесь тут со своим... этим. Я пошла.

Она натянула свою потрепанную кожаную куртку, не попрощавшись, и вышла, громко хлопнув дверью. Ее уход был похож на побег.

Воздух наполнился отголосками только что разыгравшейся драмы. Иван внимательно смотрел на Алису. Она стояла у стойки, все такая же безупречная, но теперь напоминающая тонкое стекло, готовое треснуть от одного неверного звука. Он видел это по жесткой линии сомкнутых губ и мертвой хватке пальцев, впившихся в дерево.

— Давай... — начал он, и его голос прозвучал хрипло. Он откашлялся. — Давай выйдем. Проветримся. Здесь... здесь стало невыносимо душно.

Алиса медленно кивнула, не поднимая глаз. Ей нужно было бежать от этого места. От этого чувства вины. От самой себя.

****

Ночной воздух обжег легкие, как удар хлыста. Они шли вдоль темной воды канала, и первые минуты прошли в полном молчании. Городской гул здесь был приглушенным, далеким, словно они вышли не на улицу, а в гигантскую, пустующую звуковую студию.

— Прости, — наконец тихо сказала Алиса, глядя куда-то поверх фонарного столба. — Ты не должен был видеть... это.

— Что именно? — так же тихо спросил Иван, засовывая руки в карманы. — То, что у людей, которые делают вид, что у них всё под контролем, на самом деле всё разъезжается по швам? Добро пожаловать в клуб.

Она горько усмехнулась, и пар от ее дыхания на мгновение слился с туманом.

— Это не швы. Это несущие стены. Я их возводила, чтобы ничто не проникало внутрь. А теперь они рушатся и заваливают под собой всех, кто стоит рядом.

Они прошли еще несколько шагов.

— Этот браслет, — Иван кивнул на ее запястье. — Напоминание, ты говорила. О чем?

Алиса замедлила шаг. Она снова почувствовала на руке прохладу кожи.

— О том, что я могу всё потерять в одну секунду. Меня чуть не сбила машина, когда я бежала на свое первое серьезное собеседование. Я упала, порвала колготки, часы разбились, а ремешок от этих дурацких часов... вот он. Я сидела на тротуаре, вся в грязи, с этой полоской кожи в кулаке, и понимала, что опоздала. Что всё кончено. А потом я встала и пошла. Пришла в помятом платье, с разбитыми коленями. И получила эту работу. С тех пор он со мной. Как талисман. И как приговор. Напоминание, что расслабляться нельзя никогда.

Она впервые рассказала это кому-то. И странно, стало легче.

— Сильно, — после паузы сказал Иван. — У меня... тоже есть одно такое напоминание. Только не вещь. После той истории с тачкой, отец устроил мне разнос. Не из-за денег. Его бесило, что я «не смог даже разбить машину как мужчина, а утопил ее как щенок». А потом он сказал одну фразу. «Ты даже в своем саморазрушении непоследователен. Из тебя вышел бы хреновый бизнесмен, но и бунтарь из тебя — дерьмо».

Иван повернулся к Алисе. Его лицо в свете фонаря было серьезным.

— И знаешь, что я теперь понял? Что он прав. Я всегда играл в бунт понарошку. С безопасными для отца последствиями. А сегодня на сцене... сегодня я впервые был последователен. Не играл. И я испугался.

В его словах не было жалости к себе. Только холодный, отрезвляющий анализ. Точно такой же, какой обычно применяла к миру сама Алиса.

— Вот и выходит, — тихо сказала она, — что мы оба заложники своих же правил. Ты — правил бунта, которые сам же и нарушил. Я — правил контроля, которые сегодня дали сбой.

Он кивнул.

— Зато теперь мы об этом знаем.

Они молча дошли до ее дома и снова остановились.

— Спасибо, — сказала Алиса. — За понимание.

— Взаимно, — Иван улыбнулся, и в этот раз улыбка дошла и до его глаз. — И за прогулку.

Он просто стоял и смотрел, как она заходит в подъезд, давая ей пространство, которого ей так не хватало.

Алиса поднялась на свой этаж, подошла к окну. Он все еще стоял внизу, одинокая фигура в свете фонаря. Потом он повернулся и зашагал прочь, его тень вытягивалась и таяла в ночи.

Она прислонилась лбом к холодному стеклу. Её внутренняя крепость дала трещину, и теперь в неё просачивались чужие голоса, чужая боль, чужое тепло. И она с ужасом понимала, что не хочет ничего чинить.

Глава 28. Протоколы близости

Утренний свет падал в пустоту офиса ровными, безжизненными плоскостями. Алиса переступила порог, и тишина обрушилась на нее — не умиротворяющая, а густая и тягучая, как сироп. Ее каблуки отстукивали по паркету дробную дрожь, и этот звук, обычно растворявшийся в рабочем гуле, сегодня одиноко отражался от стеклянных стен, подчеркивая звенящую пустоту.

Бессознательным движением она провела ладонью по столешнице. Лак был холодным и идеально гладким, под пальцами не ощущалось ни малейшей шероховатости. Ни пылинки, ни случайно затерявшейся скрепки. Это место всегда было ее крепостью, выстроенной по собственным чертежам. Но сегодня эти стены не защищали — они молчали. И это молчание становилось невыносимым.

Ее рука сама потянулась к полке, где стояла простая белая кружка. Но жест оборвался на полпути. Вместо этого она резко развернулась, подошла к кулеру и оторвала бумажный стаканчик. Резкий хруст картона прозвучал как выстрел, разрывая мертвую тишину. Привычный ритуал внезапно показался непозволительной роскошью — слишком личной, слишком обнажающей. Она сжала бумажный стаканчик так, что хрупкие стенки прогнулись. Где-то в глубине сознания мелькнула мысль: именно так она сжимала себя все эти годы — аккуратно, но неумолимо. И так же, как этот стаканчик, ее выдержка имела предел. Слишком многое из вчерашнего требовалось теперь спрятать поглубже, а не выставлять напоказ, даже перед самой собой.

Она села за компьютер, пытаясь сосредоточиться на отчете по «Система-Холд». Цифры плясали перед глазами, сливаясь в серую рябь. Вместо графиков прибыли она видела бледное, искаженное обидой лицо Кати. Слышала собственный голос, требовавший изменить градиент в три часа ночи. И тот взгляд. Пустой, выгоревший взгляд, в котором читалась не просто усталость, а приговор. Окончательный и бесповоротный.

«Ты даже не видишь, что я плачу. Ты видишь сбой в работе системы».