Ни днем, ни ночью (СИ) - Шубникова Лариса - Страница 17

— Раска, — всхлипнула сирота, — ты меня не выгонишь?

— Что ты! Зачем такое говоришь? Со мной будешь, никуда не пойдешь. Ты хлеба-то ешь, оголодала же. Кашки еще положить? Уладушка, ну вот опять. Куда ты рукавом да в мису?

Хельги поставил горшок на крыльцо, сам уселся на приступку и уперся взглядом в куст, на каком уж листов прибавилось за долгий жаркий день. Все думку ухватить не мог, а ухватил — нахмурился.

— Кто обидел тебя? С чего боишься мужей, с чего воюешь? Правый ведь Ньял, а еще дурачком прикидывался. И где глаза мои были? Куда смотрел? А все из-за тебя, ясноглазая. Весь разум растерял. Ямки эти окаянные на щеках…

От автора:

Мелиссин — один из старейших аристократических родов средневизантийского периода

Плохо быть очень мудрым, от этого много печали. Лучше быть мудрым немножко — пословица викингов.

Закуп — это в древней Руси наёмный сельскохозяйственный работник, крестьянин, получивший ссуду от и обязанный её отработать

Орало — рало или орало — земледельческое орудие, близкое к плугу

Печево — печеная еда

Глава 10

— Раска, а нас из домины не выгонят? — Улада глядела жалобно, да со слезой во взоре.

Уница не стала пугать несчастливую, и себя вместе с ней. Вечор кинула слов, что домок перекупит, а куда идти и с кем торговаться — не разумела. Сама боялась, но Уладе того не показывала:

— Я им выгоню, я им так выгоню, — грозилась, — себя не вспомнят. Ешь побольше, прозрачная стала. Ветром унесет.

— К матушке приходил дядька Тихомир, когда тятеньку посекли. Говорили долго, так он сказал, что вдове дружинного дом оставят. Расушка, боле ничего и не знаю.

— Тихомир? Чьих он? Где сыскать? — Раска отодвинула горшок с кашей от Улады: та умудрилась за день расколотить мису и уронить короб с сушеной ягодой.

— Не знаю, — несчастливая наново принялась плакать.

— Будет рыдать-то. Найду его, сторгуемся, — говорила уница, да сама себе не верила.

В тот миг дверь распахнулась и на пороге встал Хельги: довольный, улыбка от уха и до уха.

— Здравы будьте, — шагнул ближе. — Подарок принимайте.

— Напугал! — Раска вздрогнула. — Чего по темени бродишь?

— И тебе здравия, ясноглазая, — он и не подумал злобиться протянул горшок. — Меду взял. Душистый.

— Спаси бо, — Раска поднялась, приняла подарок и замялась.

— Чего застыла-то? Гостю места не дашь? — скалился белозубо.

— Хельги, — просияла Улада, — садись с нами. Раска кулеш варила. Он пахучий, вкусный. Садись, я ложку принесу.

Уница глядела на то, как Тихий садится за стол, как улыбается рыжей, а на нее и не смотрит вовсе. Вздохнула тяжко, да сама не разумела с чего: то ли злилась на парня, то ли радовалась, что пришел. Знала, что без Хельги не управится: и Улады не сбережет, и домок упустит.

— Бери из горшка, пока не остыло, — проговорила тихо Раска. — Нынче утром хлеба пекла, мягонький. Киселю делала из гороха, вот не знаю, любо тебе, нет ли.

— Благо тебе, Раска, — Хельги смел с лица глумливую улыбку, ожег взглядом. — Всему обрадуюсь.

— Оголодал? — уница нахмурилась: уж очень горячо смотрел Тихий.

— Не без того, — и погасил взгляд, взялся за ложку, какую подала рыжая.

Раска хотела о деле говорить, но смолчала: уж очень хорошо ел Хельги. Черпало держал крепко, брови изгибал высоко. На миг унице почудилось, что мальчишка перед ней, а не вой лютый.

Отошла в бабий кут киселя ему положить*, да замерла, глядя в окошко. За открытой ставенкой не так, чтоб диво какое, но дух хмельной, тот, какой случается по весне, когда из земли травка новая показывается, а дерева листами обрастают. И сладким пахнет, и горьким, а промеж того и шальным чем-то, вольным. С того и сердце то замирает, то стрекочет.

— Расушка, а ты что ж? — Улада, румяная после влазни, чистенькая, звала за стол.

— Сыта, — отговорилась.

Чуяла, что взгляд Хельги остановился на ней, да так и не обернулась. Обиду таила на зубоскала, гордость свою голубила.

— Сегодня Малуша приходила, — щебетала рыжая, — домок помогла прибрать. Гляди, Хельги, как мы пол выскребли. Светленький теперь, как цыпка*. Раска скребок у меня отняла, сказала, что руки расцарапаю.

— Тебя сберегала, не сердись на нее. — В голосе Тихого послышалась ласка.

— Будет вам, — уница брови свела к переносью. — Хельги, сыт? Взвару дать, нет ли?

— Дай, сделай милость.

Пришлось плеснуть в канопку* теплого питья и поднести: гость же, да с подарком.

— Чего ж в глаза не глядишь? Задумала чего? Иль не по нраву, что в дом пришел? — Хельги глядел теперь смурно, не отрадно.

— Не твоя печаль, — и снова пошла к окошку.

— Чего ж сразу печаль? Может, радость, — Тихий встал из-за стола, потрепал по макушке рыжую. — Раска, пойдем-ка на крыльцо, разговор есть.

— А тут не говорится? — обернулась и голову подняла высоко. — Чего по сумеркам-то бродить?

Увидала, как сжались крепкие кулаки Тихого, как сверкнули его глаза, но взора не отвела.

— Прикажешь за косу тащить? — Голос у Хельги не так, чтоб злой, но с обидкой.

Миг спустя, взгляд его продернулся изморозью, лик застыл: с того Раска напугалась да и вызверилась.

— Вон как, — прошипела. — Вольно ж тебе за косы-то таскать. Привычно, не иначе. Сколь перетаскал, а? Кулачищи, ручищи! Оно завсегда отрадно, когда отпора не дадут!

Ждала, что ударит, а случилось иное:

— Не злись, ясноглазая. Не хотел ругаться, да упрямство твое заело. Ступай за мной без опаски, не обижу.

Уница обомлела: он кулаки разжал, взором потеплел. Промеж того и не отругал, не обидел, еще и попросил. С того и размякла, ответила тихонько:

— А киселя-то?

— Другим разом, — и указал на дверь, иди, мол.

И ведь пошла, слова поперек не кинула, чуя за собой вину.

На крыльце встала, прислонилась плечом к столбушку, да кулачки сжала. И все по виноватости: обругала гостя, да и его самого злиться заставила.

— Раска, я враг тебе? — Хельги шагнул близко, навис жутко. — Почто воюешь со мной? Я тебя обидел? Поколотил? Беду принес?

Промолчала, да еще и голову опустила низко: слов не сыскала, чтоб ответить Тихому.

— Ладно, забыли. Ты вот что скажи, как жить думаешь? Чем? За дом не тревожься, утресь сведу тебя до дружинной избы, там поторгуешься. Уладе остался земляной надел, пахать надо вскоре. Помогу. Новь* собрать — тоже. Обидеть тебя, не обидят, да только и ты сама не встревай. Норов у тебя горячий, так охолони. Гляди ласковее на народец-то.

Раске сей миг почудилось, что за ворот сыпанули репья колючего. Выговаривал, как дитё пестовал, а хуже то, что правый был.

— Дюже умный? — сложила руки на груди и смотрела гордо. — Без тебя управлюсь.

А Хельги — вот чудо — не озлился:

— Не воюй, никто не нападает, — протянул руку да убрал прядь волос с ее виска. — Сама хочешь, так неволить не стану. Подмоги надо, так помогу.

Раска глаза прикрыла, сама не разумела, отчего жмурится, почему не отвечает Тихому. Малое время спустя, опамятовела, сказала тихо:

— Благо тебе. Мне домок перекупить и челядинцев взять на подворье. Я сама могу, да град велик. Заблужусь. К страде уготовлюсь, не впервой. Работные нужны. Торговать буду, давно хотела. Я плести… — и замолкла, приметив взгляд Хельги.

Улыбку прятал, да не обидную, а отрадную. Брови его выгнулись по-доброму, глаза сверкнули весельем.

— Молодец, — кивнул. — Глянуть на тебя, так уница несмышленая, а ты вон какая. Обо всем раздумала, все порешила. И ведь верные твои слова.

— Чего это несмышленая? — взвилась.

— Эва как, — хохотнул. — Чудная ты. Сколь хорошего сказал, а ты одно лишь и разумела? Во всем дурное ищешь? Раска, ты гляди, будешь много злобиться, постареешь до времени, еще и горб отрастет. Ты не печалься, я привычный. Да и горбуньей тебя уж видал, справная.

Уница и не хотела, а улыбнулась. Миг спустя, засмеялась, да уж без злости, легко.