Ни днем, ни ночью (СИ) - Шубникова Лариса - Страница 26

— Не ты один злобу нянькаешь, — и она насупилась. — В тюке-то твоем сухого не сыщется? Ты б вздел рубаху, простынешь.

Тихий охолонул, опомнился:

— Поройся в мешке, вытяни одежек. И с себя мокрое скинь.

Она послушалась: двинулась к тюку, какой лежал под кустом. Время спустя, вернулась, протянула ему рубаху:

— Ньялова, — улыбнулась тепло. — Свое отдал, не пожалел.

А Хельги хоть вой: о варяге не забывала ни на миг, одежку его признала, даром, что знакомы всего ничего.

— Вон как, — кулаки сжал. — Откуда знаешь, что его? А ну как моя?

— Его. Я узор этот еще на ладье приметила. Гляди, вязь-то ненашенская.

Тихому на миг почудилось, что он умом тронулся: стоит мокрая, о вышивке щебечет, а сама не понимает, как гулко стучит его дурное сердце, как ревнует, как рвется к ней.

Вслух иное сказал:

— Раска, обсохнуть надо. Не ровен час огневица свалит.

Она умолкла, сморгнула раз, другой, а потом пошла от костерка. Хельги проводил ее тяжелым взглядом, но себя сдержал, унял ярость сердечную. Подкинул полена в костерок, полюбовался на пламя, какое занялось жарко, и огляделся: река тихая, сосны высокие, трава зеленая. Отрадно вокруг, покойно. С того Хельги чуть в разум вошел, порешив, что браниться не с руки.

— Раска, — присвистнул звонко, — ты чего там копошишься? Красу наводишь? Для меня стараешься?

— Болтун! — Голос ее сердитый шел из-за сосны. — Других дел у меня нет, только для тебя прихорашиваться!

Хельги хохотнул, поднялся и принялся стягивать с себя мокрое. Едва успел порты Ньяловы надеть, появилась уница: рубаха ниже колен, портки по земле волочатся.

— Красавица, каких поискать. Вот увидал бы тебя такой, вмиг полюбил. Глянь, по тебе одежка-то, в самую пору, — хохотал, но и любовался пригожей.

Раска, по всему было видно, злобу сдерживала: брови супила, взором сверкала.

— Эва как. Ты чего взглядом жжешь? — потешался Хельги.

Уница вздохнула глубоко, а потом…

— И где ж таких делают, а⁈ Морда глумливая, язык долгий! Тут не гулянья, не посиделки! Что было, то и вздела! Не по нраву, не гляди!

— Эдак дед твой мне еще и приплатить должен. Ведь от такой сварливицы его избавил. Раска, ты сразу скажи, палку сыскала? Гонять меня станешь? Вот было б ко времени пробежаться и согреться.

— Оденься, сказала! Телешом много ль тепла ухватишь⁈ — ногой топала.

— Что, Раска, глаз от меня отвести не можешь? — повернулся перед ней, руки раскинул. — Ладно, любуйся. За погляд, чай, денег не берут.

Ждал от нее брани, а дождался иного:

— Олежка, засечин-то у тебя сколь… — И голосом дрогнула.

А Хельги наново потерялся: всякий миг она разная. То ругается, то жалеет, то смеется.

— Вой я. Как без засечин? — и потянулся к рубахе, той самой Ньяловой, какой любовалась Раска.

— Болит?

— Нет, — головой покачал. — А вот память донимает. Всякий рубец — чья-то смерть. Не моя пока, слава Перуну Могучему.

Она помолчала, потом принялась косы метать, да суетливо, торопко. Послед молвила:

— Оголодал? Олежка, сейчас жита запарю. Видала его в мешке на суку. Оттуда еще и хвост рыбий торчит, и кулек с солью. Давай-ка порты свои, повешу сушить. Может, тебе прополоскать чего? Так я мигом управлюсь, река-то рядом.

— Не хлопочи, — оправил рубаху, подхватил туес. — Пойду воды зачерпну.

Вернулся через малое время, а бережок и не узнать: Раска шкуры расстелила у костерка, палки воткнула у огня, на чистую тряпицу выложила пряников, репки пареной.

Хельги на миг глаза прикрыл, не сдюжил и заговорил:

— Как десять зим тому. Помнишь, нет ли? Ты шепань в клетухе запалила, каши принесла. Раска, по сей день не разумею, как смогла ты зауютить темную развалюху. И теперь вот…

— Олежка, то по сиротству. Где приютили, там и дом. А в дому завсегда отрадно обжиться. Я как к Уладе поселилась, так и счастлива сделалась. Мой домок, никто не отнимет, не прогонит, ответа не спросит. Хочу репу ем, хочу сухарь грызу. Хочу пол скоблю, хочу на лавке валяюсь, — улыбнулась светло. — Давай водицы-то, согрею. А ты присядь, умаялся за день.

— А ты нет? — послушался ее, пошел и сел рядом, глядел завороженно на красивую.

— С тобой всяко легче, — повесила туесок, соли щепоть кинула. — Олежка, тебе посолонее иль как? Вот не знаю, что любо тебе.

— Все любо, Раска. Спаси бо, — опять не сдюжил, загляделся на уницу, а та, будто почуяв, сжалась под его взором, взялась за ворот чужой рубахи: стянуть потуже, себя спрятать.

Хельги заметил, вздохнул глубоко и спросил о том, что было в думках уж не один день:

— Раска, тебя обидели? Силой взяли? — говорил, а у самого кулаки сжимались да по спине морозец шел.

Она голову опустила низко, молчала долго. Тихий собрался и дальше пытать, но услыхал ее голос — тихий и горький.

— Не меня. Матушку. После того, как отец помер. Мы из лесной веси сбежали, а нас догнал батюшкин ближник дядька Богучар. Поначалу уговаривал ее, просил об чем-то, а она только головой качала. Он и вызверился, меня схватил и горло сжал. Я ему в руку зубами вцепилась, да куда там. Он муж мечный, а я девчонка сопливая. Матушка, помню, взвыла. Все наскакивала на него, да кто она супротив воя? Пташка малая. Дядька меня к дереву привязал, а матушку за косы поволок. Олежка, как она кричала, как же кричала…

Она замолчала, да и Тихий слов не отыскал: и злобился, и сокрушался.

Через время, очнулся, будто пелену яростную с глаз скинул:

— Окаём*, — прошипел Хельги. — Раска, услыхал тебя, а ты меня услышь. Пока я рядом, никто тебя не обидит. Но и ты знай, не всякий муж зверь, не каждый вой — тварь неуемная.

Потянулся к Раске, обнял и прижал к груди. Гладил ладонью по шелковым волосам, будто хотел боль унять, подсластить горечь.

— Матушка его убила, — прошептала Раска. — Он отпускать ее не хотел, день и ночь терзал, а меня с привязи не пускал. А она улучила миг, вытянула мой ножик и в горло ему ударила. Потом бежали без оглядки, не знали куда податься. Так и оказались у Кожемяк. Олежка, не говори никому, я ведь только тебе…

— Не тревожься, красавица, — прижался щекой к теплой ее макушке. — И зла на меня не держи. Если б знал, что так, не пытал бы, не выспрашивал.

— Все к добру, Олежка. Рассказала тебе и будто легче стало. Нынче снова тебе задолжала, но такой долг отдавать отрадно.

— Забудь. То не долг, то по сердцу, — сказал, а через миг спохватился: — Раска, я ведь ножик твой сыскал.

Метнулся к мешку, какой оставил на отмели, и вытянул острого:

— Держи защитника.

Ждал, что обрадуется, что улыбнется, а она глядела мрачно и недобро. Послед протянула руку, взяла нож и спрятала в поршень.

Хельги разумел: в том ноже не только память об отце, но и то, о чем и думать не хочется. Подарок горький: и нести тяжело, и выкинуть жалко.

Долго глядел Тихий на уницу, да порешил думки перекинуть на иное, какое посветлее и поотраднее:

— Раска, кулеша дождусь, нет ли? Пузо свело, с самого утра снеди не кусал. Поторопись что ль, руками пошевели. Иль самому жита в туес сыпать?

— Так насыпь, — проворчала. — Чай, не переломишься.

— До чего ж ты добрая, сколь заботы в тебе, аж на сердце светло. Кому ж такая справная хозяйка достанется? Ньялу, не иначе. Ты гляди, он пожрать не дурень. Сколь ни дай, все сметелит.

— Чего ты к нему прицепился-то? — взвилась уница. — Все Ньял, да Ньял. Ему, чай, икается не переставая.

— Да пусть поикает. Глядишь, не соскучится, — Хельги смеялся.

— Тьфу! Что ж за наказание, — Раска и сама улыбнулась. — Садись уж, оголодалый.

Тихий и присел подле уницы: улыбку прятал, любовался пригожей. Все в ней интересно: и лоб, какой морщила, мешая ложкой кашу, и руки с тонкими и сильными пальцами, и брови, изогнутые красиво.

Кулеша отведали за полночь: Раска ела торопливо, видно, с детства повелось, а Хельги — жевать забывал, все глядел на красивую.

Послед собрали недоеденное, припрятали. Туес выскребли, и принялись болтать, да в охотку, весело: уница про свекровь обсказывала, Тихий — про дядьку Звягу, о каком помнил много потешного.