Ни днем, ни ночью (СИ) - Шубникова Лариса - Страница 29

— Не путай! — злился. — Ты не просила, сам порешил идти за тобой!

— Вот и я сама порешила пойти за Вольшу⁈ — и Раска вспыхнула! — Тебе можно платить, а мне — нет⁈ А теперь раздумай, каково бы мне жилось, если б тебя посекли⁈ Хельги, богами светлыми заклинаю, перестань расчет передо мной держать!

— Раска, так донимаю тебя?

— Олежка, — качнулась к нему, — не донимаешь. Я тебя донимаю, я обуза тебе. Пойми ты, не хочу долгов плодить, расплачиваться тяжко.

— Глупая. Расчета с тебя не спрошу, жалиться и долгом попрекать, не стану. Слово даю, — дотянулся до Раски, обнял, согрел руками озябшие ее плечи.

— Тогда не бей по больному, — всхлипнула. — Почто так о Вольше? Он рядом был, он берег.

А Тихий едва не взвыл:

— Раска, прости. Хотел ведь раньше приехать. Забрал бы тебя, уж прожили как-нибудь.

Она посопела малое время, прижавшись щекой к его груди, а потом затрепыхалась:

— Забрал бы он, гляньте. Сколь раз говорить, вольная я. Почто за меня думаешь, чай, своя голова есть. И с чего я с тобой жить-то должна? С какой такой радости?

Хельги оглядел шалаш, кинул взгляд на небо, какое просветлело, избавившись от туч и уж не сочилось дождем:

— Жалею тебя, Раска, жалею. Знаю ведь, что люб тебе, вот и зову с собой. Ты раздумай, красавица, упустишь меня, обратно не воротишь, — улыбнулся, глядя на солнце, какое показалось из-за облаков.

— Ништо, один не останешься, — усмехнулась Раска. — Я упущу, так другая к рукам приберет.

Хельги оглядел уницу, разумев, что боле не сердится. Хотел дальше потешаться, но с языка соскочило иное:

— Раска, ты запросто так злобу не отпускаешь. Обещалась уплыть от меня, грозилась потонуть. А теперь сидишь, зубоскалишь. Это вот с чего?

Ждал, что осердится, ждал и слез, и бровей нахмуренных, а услыхал иное:

— Да так просто и не обскажешь, — вздохнула, голову к плечу склонила: — Будто легче стало и задышалось привольней. Ты вот слова обидные кинул, но ведь верные они. Я себя корила за бестолковую свадь, а через тебя разумела, что не одна в том виноватая. Вольша поумней других был, любого мог уговорить. Вот и меня сумел. А ведь знал, что и без свади его б не оставила.

Она помолчала малое время, а потом брови изогнула удивленно:

— Вот об чем берегиня вещала. Все мне во благо обернется.

— Что еще за берегиня? — Тихий качнулся ближе к Раске, разглядывал глаза ее бедовые.

— Так эта… — замялась: — Ты чего выспрашиваешь? И чего жмешься ко мне? Не помню, чтоб дозволяла!

— Эва как! Я жмусь? Сама ко мне прислонилась, рыдала, всю рубаху слезами залила, — он и не подумал двинуться от уницы, еще и плечом прижался к ее плечу.

— Хельги, да отлезь, бесстыжий, — толкала парня.

— Чегой-то сразу бесстыжий? Сама меня за руку взяла, велела с тобой сидеть, — наклонился и поцеловал гладкую Раскину щеку, румяную от сердитости.

Потом глядел, как брови ее изгибаются изумленно, а во взоре разгорается злое пламя. Едва себя удержал, чтоб не целовать и снова, и опять, и наново.

— Ах ты! — замахнулась кулачишком.

— Раска, уймись! — подскочил и бросился вон из шалаша. — Опять гонять станешь⁈ Да за что⁈

И побежал, да потешно так: подскакивал, оборачивался на уницу, какая гналась за ним, подобрав подол бабьей рубахи. Бежал-то небыстро, да и не со страха, хотел развеселить Раску, чтоб не видеть боле слез в ясных ее глазах. И ведь добился своего: через малое время уница остановилась и захохотала.

— Олежка, спаси бо, — отдышалась. — Ведь знаю, что подначиваешь меня нарочно. Не могу зла на тебя держать, не выходит, не получается. Послушай-ка, все равно под дождем вымокли. Айда рыби ловить? Гляди, плещется, сама в руки просится.

— Нашла дурачка, — упирался Тихий шутейно. — Подманишь, а послед поленом по хребту.

— Никак, боишься меня? — пошла к нему, да медленно, будто крадучись.

— А то нет? Глянь на себя, косы разметались, из глаз искры. Вот теперь и подумалось, вдруг ты не Раска вовсе, а кикимора из обоза. Перекинулась в ясноглазую и ходишь вкруг меня, заманиваешь в навье болото, — Хельги врал, как дышал: уница красой светилась, да такой, что и ослепнуть недолго.

— На себя погляди, — нахмурилась, пригладила волоса, что выбились из косы.

— Лучше ты смотри, — отговорился Хельги.

Сам же любовался пригожей, жалея, в который раз, что дал зарок Ньялу, тем и запечатал себе рот. Просил Ладу Пресветлую, чтоб заметила Раска, как он смотрит на нее, услыхала, как горячо стучит его сердце и рвется ей навстречу.

— Олежка, пойдем. Рыби свежей охота. Да и ты оголодал, знаю. Я б ее уварила, да сольцей, да с травками. А хочешь, спеку? Меня подружка учила, рыби надо в ямку закопать…

— Уймись, прошу. Так обсказываешь, аж рыбой печеной запахло. Раска, в воду не лезь, студеная. Сам наловлю. Ступай к кострищу, разгреби золы. Инако до вечера огня не добудем, вымокло все.

— Олежка, и я хочу, — смотрела жалобно, вроде как, упрашивала. — И ничего не студеная. А я быстренько, только Ньялову рубаху прихвачу.

— Чего сразу Ньялову? Чем моя хуже? — Тихий принялся скидывать одежку.

— Ньялова удачливая! Утресь вон сколь в нее наловила!

Раска кинулась за рубахой, вынула из нее прежний улов и вборзе вернулась обратно:

— Я вон туда, — указала пальцем. — Плещется, меня поджидает.

Скинула опояску, поневу, закатала рукава и бросилась в реку.

Хельги поглядел на оставленную одежку, на Раску, и вздохнул тяжко. Послед решил позабыть обо всем и радоваться тому, чем день одарил: ясноглазая рядом, Ньял далече, солнце припекает и рыби в реке много.

Возились долго, захолодали, но и уловом себя порадовали. Промеж того насмеялись до помутнения в глазах: у Тихого едва язык не заболел от болтовни, да и Раска в долгу не оставалась.

Выбрались из воды и снова обрадовались: солнце жгучее подсушило мокрую землицу, жаром окатило. Согрелись быстро, высохли скоро, да и занялись рыбой. Сработали дружно, будто думали об одном, и вскоре уселись возле костерка, угостились Раскиной стряпней.

— Еще? — уница протягивала рыби печеной.

— Тресну, но съем, — отвечал Хельги. — Раска, теперь уж и я задумался взять тебя в жены. Будешь так кормить, всю живь любить стану. Веришь?

— И так накормлю, Олежка. Для этого и женой быть не надо. Ты глаза раскрыл, тебе благо.

Тихому осталось лишь вздохнуть и обругать язык свой долгий.

— Да и тяжко за тобой будет, — вздохнула Раска.

— Это почему? — Хельги выронил рыбий хвост из рук, осерьезнел, подобрался.

— Ты дружинный, стало быть, всякий день ждать дурных вестей. Еще и кровнику помстить хочешь, — она голову подняла и в глаза ему заглянула.

Тихий вздрогнул: по хребту морозцем прошлось, по рукам — мурашками. Взор Раскин и печален был, и тревогой полон.

— А это тут причем? — брови свел к переносью. — В моих десятках почитай все мужи семейные. А что до кровной мести, так не я первый и не я последний.

— Олежка, и так живь коротка, надо ли…

Тихий не дал ей договорить, озлобился и кулаки сжал накрепко:

— То моя беда, мой ответ и моя кровь. Надо, не надо, я совета не просил. Одно скажу, пока жив Буеслав Петел, отрады мне не видать. И об том боле не говори со мной. Разумела?

— Олежка, так я об тебе…

— Что обо мне? Тревожишься? Напрасно, я не калека, не мухрый, — взор на нее кинул не так, чтоб добрый.

Потом глядел, как Раска вздрагивает и отодвигается от него. Разумел, что пугает ее, но на своем стоял крепко: уговоров о кровной мести от ближников наслушался, насытился ими по горло.

— Ты меня взглядом-то не жги, пуганая я, — уница вскочила. — Вон ты каков, а с виду потешник, балагур. Нычне вижу, что вой.

— А коли видишь, так разуметь должна, что обидчик от меня не скроется, везде найду, — Хельги встал и поглядел на Раску сверху вниз.

Она отступила на шажок, другой, потом уж и сама нахмурилась:

— Мало тебе крови? Еще надо? Хельги, ты ворога накажешь, а его дети — тебя, и наново по кругу. Того хочешь? Давай, лютуй, плоди сирот и мертвяков, бездоль отцов и матерей.