Ни днем, ни ночью (СИ) - Шубникова Лариса - Страница 31

— Устала. Спать буду, — проворчала не без злобы, да и улеглась.

Накинула теплую шкуру на голову и боле не разговаривала.

Утро встретила поздно: люди на кнорре проснулись, работу творили привычную. Хельги с Ньялом стояли на носу, говорили, да, видно, о плохом; Раска приметила нахмуренные брови Тихого и холодный взор Лабриса. С того заторопилась встать, умыться и переметать косы после ночи.

— Хей, — Ньял увидал ее первым, когда подошла ближе. — Я очень жду твоей каши, красивая Раска.

— Не захолодала? — подал голос Хельги. — К полудню будем дома.

Уница оглядела берег пологий, леса вдалеке, реку быструю. Приметила и облака в небе, и солнце пузатое. Любовалась явью не с того, что хотелось, а с того, что оробела перед пригожими парнями: смотрели неотрывно, непонятно и чудно.

— Хорошо, что так скоро. Посев-то я упустила, как бы не остаться без нови.

— Опомнилась, — рядом встал Ярун. — Хельги четвертого дня послал твой надел засеять. Ужель не обсказал?

Раска и вовсе потерялась, но ненадолго:

— Благо тебе, — молвила тихо. — И тебе, Ньял. Не оставили одну. Пойду каши варить, чай, оголодали за ночь.

Так до полудня и просуетилась. Да не то, чтоб дел много было, а то, что не хотела говорить ни с Ньялом, ни с Хельги; будто боялась чего, будто чуяла такое, какого не разумела.

В Новоград пришли по высокому солнцу, кинули сходни крепкие. Раска метнулась первой, словно хотела сбежать, но на берегу остановилась и обернулась на парней:

— Не забуду доброты вашей, помнить стану до самой смерти. Буду просить светлых богов за вас. Чем смогу, помогу завсегда, чего бы оно не стоило. Благо вам, — прижала руку к груди, показать хотела, что зарок от сердца дает.

— Раска, подожди, — Ньял двинулся за ней. — Я совсем скоро вернусь. Наверно, через семь дней. Ты испечешь мне кислого хлеба?

— Испеку, — улыбнулась. — И сухарей насушу. Ты любишь.

— Гляди, зубы не поломай, — Хельги глядел злобно.

— Я буду себя беречь, — ответил варяг. — Для красивой Раски.

Уница снова испугалась чего-то, потому и заторопилась: пошла по бережку и вскоре оказалась на краю торга, на той улице, какая вела к стогне, а дале — к ее домку.

— Раска, — Ярун настиг, пошел рядом, — быстроногая, не догнать. Ты будто бежишь куда. Парням в глаза глядеть не хочешь?

Уница и встала столбом, изумившись его словам.

— Что смотришь? Заморочила головы обоим, а теперь прячешься? Из-за тебя закусились, ужель не поняла? Схлестнулась плеть с топором.

В тот миг почудилось Раске, что гром грянул! Она поморгала, послед прижала руки к груди и качнулась к Яруну:

— Какая плеть? Ты чего сказал-то, не пойму? И топор приплел.

— Вон как, — парень почесал макушку. — Ты ж Хельги сызмальства знаешь, чай, обсказал про себя. Он же из Шелепов. А Ньяла прозвали — Лабрис.

— Ну? И чего? При чем тут плеть с топором? Да говори ты! — топала ногой в нетерпении.

— Так вятичи плеть шелепом называют, а варяги топор — лабрисом. Чудная ты, — смеялся Ярун. — Я тебе об чем говорю-то, о том что привабила* парней. Спорят из-за тебя.

— Какие вятичи? — лепетала.

— Так пращуры Хельги из болот*.

После тех слов Раска и вовсе разум обронила; пошла, будто слепица, едва не треснулась лбом о забор, какой попался на пути.

— Эх ты, — Ярун подскочил, взял за рукав. — Что с тобой? Отвести до дома?

— Сама я, спаси бо, — и ушла, оставив парня посреди дороги.

Как до подворья добралась — не помнила, все думала про плеть, про топор и про Яруновы слова. Верить в то не хотела, не могла:

— Закусились они, как же. Чай, девок-то получше меня видали. Зачем им вдова безродная.

— Расушка! — из ворот выскочила Улада: умытая, румяная. — Вернулась! Голубушка моя!

Обняла крепко, обвила руками.

— Уладушка, хорошая моя, — уница прижалась к подруге, будто опоры искала. — Как ты тут? Сыта ли? Не обидели?

— При нас была, — Малуша вышла, встала рядом. — Буянушка с нами ночевал. Ты не тревожься, все справно.

— Благо вам, благо, — Раска слезы не удержала. — Помогли сиротке, не бросили.

— А как же? Хельги сам просил тут побыть. Да и нам с мужем в радость. Уладушка ласковая, добрая. Прикипели к ней, — Малуша и сама прослезилась. — А Хельги-то где?

— Так это, — замялась Раска, зарумянилась, — друга провожает.

— Ньялку? Стало быть, вскоре явится, — Малуша заторопилась. — Буянушка! Домой идем!

Угрюмый мужик показался, оставил топор на крыльце и двинулся к жене.

— Мы тут столбушок поправили, приступки новые сотворили. Буян еще крышу навел над дровницей. Корову-то я отдала, пастух мало берет, по резане всего. Уладушка разочлась. Стадо водят на лужок за причалами, аккурат мимо торга. Ввечеру гонят по улицам, народец разбирает своих.

— Спаси бо, — Раска опомнилась, засуетилась. — Я мигом, погоди, Малуша.

Метнулась в дом, вынула из схрона ногату и обратно:

— Прими за труды. От сердца даю, — и протянула серебрушку доброй бабе.

— Да ну что ты, — отмахивалась.

— Прими, прошу. И приходи к нам запросто так. Всегда рады будем.

Малуша оглянулась на мужа, тот кивнул:

— Справно.

— И тебе благо, — баба взяла деньгу и спрятала за опояску. — Может, тебе еще чего сработать?

— Так и не отвечу сходу. Ежели что, я разочтусь.

С тем и проводила их.

Потом долго обсказывала Уладе про свои мытарства, а та слушала: то плакала, то смеялась, то за щеки хваталась. Так и проговорили до ночи, но и дел успели: постирались, корову подоили, репы напекли и поставили хлеба за утро.

Ночь пала, так улеглись по лавкам: Улада засопела скоро, а к Раске сон не шел. Ворочалась, послед вставала, пила воды студеной и снова ложилась. А потом все наново, все во кругу.

Перед рассветом встала у окна, толкнула ставенки и вдохнула дурмана весеннего: черемуха отцветала, лепестки роняла, будто снежком присыпала. Соловьи выводили песнь дивную, трель отрадную. Промеж того услыхала Раска шепоток за забором:

— Вейка, любая, пойди за меня. Новь соберем, я вено за тебя отдам. Все, что хочешь проси, только моей стань. — Парень уговаривал, да жарко так, сердечно.

— Богша, пойду. Хоть на край света за тобой. — Девица шептала нежно.

Раска слушала, тосковала, завидовала, послед осердилась, захлопнула ставенки и пошла к спящей Уладе:

— Вставай, — прошипела. — Берегиня, тебе говорю.

И в тот же миг услыхала переливистый смех нежити:

— Не отведала плети? Вот дурёха.

— Ты почто меня запутала? — ругалась уница. — Ты про Хельги говорила? Так чего не сказала, что шелепа?

— Шелепа? — берегиня удивилась будто. — И, правда, шелепа. Он же вятич. Я словенка, сказала, как знала. Ты, Раска, истинная Строк, еще и ответа от меня требуешь. Бедовая. Говорила я тебе, что на всякую сварливицу сыщется плеть, она и разбудит тебя, проклятье снимет. А дале сама думай: отрубить корни топором и уйти далече иль дозволить плети захлестнуть и не отпускать.

— Сварливица? Строк же — сварливый, — шептала уница.

— Чую, весело с тобой будет, — смеялась берегиня, глядя на Раскины мучения.

— А что делать-то мне? Куда податься?

— То сердце подскажет. Я тебе путь указала, а уж дела любовные — вотчина Лады Пресветлой. С меня не спрашивай, — нежить улеглась на лавку и веки смежила, уснула.

Раска поворчала еще, позлобилась, но вскоре поддалась сну, сомлела.

Утресь дела навалились: хлеба спекла и пошла до репищ оглядеть посев, следом метнулась к соседке, отдала очелья, каких сотворила, в дому прибралась, Уладу накормила.

Днем села пояс для Хельги плесть, а пропала в думках: вспоминала пригожего, улыбку его белозубую, руки ласковые и смех веселый. Все не могла забыть отраду, какой испробовала на отмели, волю, какой напилась вдосталь, а вместе с ними и Тихого, рядом с которым и покойно было, и тревожно, и жуть как интересно.

Знала за собой, что близ него живь ярче делалась. Нравилось и то, что слушает ее, говорит с ней, все разумеет и чует.