Ни днем, ни ночью (СИ) - Шубникова Лариса - Страница 34

— Дурной, как есть дурной. Бедовый и бешеный, — сплюнул Звяга и подался восвояси.

От автора:

Пока он не допит — перефразированная цитата. Майкл Крайтон, «Пожиратели мертвецов», 1976 год.

Глава 21

— Раска! Раска, сюда иди! — смешливая невестка Горбуновых манила уницу.

— Недосуг, — Раска указала на суму с кожами.

— Ступай к нам! — круглобокая Мирка махнула рукой, подзывая к колодезю.

— Да что вам неймется-то? — пришлось пойти и встать рядом с бабами, какие поутру вышли набрать воды, да всласть почесать языками.

— Расушка, ты вот обскажи нам, Хельги твой, нет ли? — улыбалась невестка Горбуновых, обмахивала себя яблоневой веткой с цветками.

— А тебе зачем? — Раска, привычная к бабьим сплетням, и не подумала робеть. — Своего мужа мало, так на парней глядеть принялась?

— Да угомонись, никто твоего не отбирает, — хохотала Мирка, хватаясь за бока. — Седмицы две тому видала я, как из кустов вылезали. А и хитрая ты, Раска. Такого парня прибрала к рукам: и пригожий, и сильный, и деньга водится.

Уница вздрогнула, почуяв, как кровь прилила к щекам, но себя не уронила: голову держала высоко, а спину — ровно.

— Мирушка, а чего ж не прибрать, коли плохо лежит? — Раска улыбнулась медово. — Он неженатый, я — вдовая. И кому плохо с того, что лишний раз слово друг дружке кинем?

— Оно, конечно, разговоры разговаривать лучше в кустах, — подмигнула невестка, и обе бабы засмеялись, но не зло, а довольно.

— А где же еще спрятаться? Всяк норовит подглядеть, а ну как сглазят? — уница выгнулась, потянулась. — И чего людям неймется? Мы, чай, вольные, ответ держать не перед кем.

— Твоя правда, — Мирка кивнула. — Вечор бабка Сечкиных уж дюже хвасталась. Она внучку Владку за Хельги прочит, так вот и сказала, что он вскоре вено за нее даст. Противная бабка-то, завистливая. Да весь род такой!

Раска подобралась, ушки навострила, но улыбки с лица не смахнула:

— Ему видней, кому отлуп давать, а кому — вено, — перекинула толстую косу за спину, похвалилась и волосами, и статью. — А я и так, и эдак не внакладе. Пойду нето, дел до горки. Мира, сестра-то твоя пусть очелье заберет, вышивку я сотворила. Скажи, резана с нее.

— Раска, а житом не возьмешь? Серебра нынче самим надо. Свадь же вскоре.

— Хоть житом, хоть медом, хоть серебром, — уница кивнула. — Всему рада. Мука-то последняя, надолго не хватит, а цены на торгу кусаются.

— Тебе кусаются? — Мира подхватила ведро. — Раска, богов не гневи! Сколь живу, а не видала еще, чтоб кто-то так торговался. Второго дня слыхала, купец Скор от тебя товар прячет. Ой, умора! Боится, что сторгуешь за бесценок.

— Пусть боится, шельма, — Раска пошла в ногу с Мирой.

— И то правда! — встряла Горбуновская невестка. — Того года по куне за худые шкуры брал!

Так, зубоскаля, добрались до подворья Раски; бабы дальше пошли, а уница встала столбом:

— Это какая такая Влада? — шептала, брови супила.

— Соседушка, где была, чего видала? — щербатый Гостька показался над забором.

— Здрав будь, дяденька. Так вот кожи сторговала. А ты чего? Все выглядываешь? Поговорить не с кем?

— А с кем? Ты вот одна меня и слушаешь, — жалился сосед.

— Дяденька, а где подворье Сечкиных? — Раска метнулась к крыльцу, бросила мешок свой на приступки.

— А тебе зачем? — щербатый аж над забором приподнялся. — Чегой-то мордаха у тебя недобрая. Ругаться идешь? Погоди! С тобой я!

— Дядька, не зли меня! — Раска ногой топнула. — Куда иду, не твоя забота! Где живут?

— Ой ты! Ладно, скажу. Ты вон туда ступай, за стогну. Обойдешь посолонь, и в проулок. А дале мимо дома волхва. У Сечкиных подворье справное, конек на крыше огромадный. Раска! Да куда ты? Вот заполошная!

Уница уж не слушала, шла по улице торопко, брови супила. Знала, что дурит, а унять себя не могла!

— Присох, говоришь? А сам Владке какой-то вено сулил! Да что за девка такая? Чем лучше меня?

Проговорила и встала, как вкопанная, послед, опамятовела и двинулась обратно:

— Совсем ополоумела, — ругала себя. — Куда понесло? Зачем?

Вернулась к домку, взошла на крыльцо, подняла мешок с кожами, да осела и привалилась плечом к столбушку. Все разуметь не могла — с чего озлилась.

Сидела долго, глядела вперед себя, вспоминая Хельги и порчу свою окаянную, какую сняла так неловко. Румянилась, печалилась, радовалась — и все разом.

С того дня, как рассорилась с Тихим, покоя не знала: не шел Хельги из головы ни днём, ни ночью. Во снах приходил, манил за собой, улыбался, а по светлу чудилось, что голос его слышен: тихий и ласковый до мурашек.

— Да что за наказание? — шептала уница, глядя на яблоневый цвет, какой облетал с дерев, укрывал землю. — И ведь озлился, оставил одну. Теперь к Владке пойдет? Вено за нее даст? И как с Ньялом быть? Друг ведь, едва ль не брат. Почто, почто он ко мне притулился?

Сжала кулачки, хотела сердиться, а брови сами собой изогнулись печально.

— Тоскливо тебе? — подошла Улада, села рядышком. — Расушка, ввечеру на гулянья пойдем, нет ли? Того дня Третьяк Бурых приходил, звал.

— Пойдем, — вздохнула. — Развеюсь. Да и тебе надо, голубушка. Вздень рубаху новую.

Сказала Раска, да наново опечалилась: вспомнила, как сулил пригожий Хельги полотна белого, бусы в пять рядов, да так и не принес.

— Улада, работы много. Чего ж мы расселись? Ступай, жита смели. Осилишь, нет ли? Жернов тяжелый.

— Осилю! — рыхужа подскочила.

— Я мешок принесу, сама не тягай.

Провозились до полудня, послед уселись за свою работу; Улада шептала что-то над куском берёсты, узор творила, а уница кошель изукрашивала для молодухи-соседки.

И все бы ничего, да руки у Раски опускались: не шло дело, думки одолевали. С того отложила поделку и взялась за пояс для Хельги: плела, улыбалась, радовалась, глупая, чему-то, а послед еще и ладошкой приглаживала, будто ласкала. Так бы и до темна просидела, да услыхала смешок глумливый:

— Что, захлестнула тебя плеть? Гляжу на тебя, смех давлю. Бровки-то домиком изгибаются, глазки блестят, что вода на солнце.

— Явилась, — проворчала Раска. — Вещать станешь, берегиня? Куда на сей раз пошлешь? К Ньялу корни рубить?

— Чего я сразу? Сама пойдешь, куда сердце потянет. Худо тебе, маятливо? Так подмоги проси у Лады Пресветлой. Ее заботой ты нынче сама не своя.

— Вон как, — Раска обернулась и опалила взором Ладу-Уладу. — Кто велел плети отведать? Скажешь, не ты?

— Я велела отведать, не отпираюсь. Но не моя вина, что ты прислонилась к вятичу. Эк он тебя обжег, аж искрами сыпешь, — хохотала нежить. — Раска, впервой вижу, чтоб девица так себя корила за любовь. Ты ж сама отрады просила, так вот она, получай. Почто трепыхаешься, почто не примешь ее?

— Какая еще любовь? — сказала, да и запнулась, разумев о себе: — Скажи, это вот она? Маята, тоска, темень? Такая она, любовь? Нет уж, не хочу так.

— Дурёха, — нежить встала с лавки, двинулась к ней и положила тяжелую руку на плечо. — Не присохла еще, вот и трепыхаешься. Жаль Хельги, намучается он с тобой.

— А чего сразу Хельги? — взвилась уница. — Чего ж не Ньял?

Берегиня прошлась по клети, провела тонкой рукой по столу и встала у оконца:

— А кто тебе покоя не дает ни днём, ни ночью? Топор или Плеть?

— Ты мне покоя не даешь! — озлилась Раска. — Почто мучаешь? И так тошно.

— Вот уж нет, — усмехнулась берегиня. — Мне весело. Ты теплая стала, возле тебя греюсь, будто снова живу. Пылай, Раска, не гасни.

Уница только рукой махнула и занялась делом: доплела опояску для пригожего Хельги, обручи достала, какие сотворила ему, изукрасила их шнуром, послед спрятала все в короб до времени.

По сумеркам собрались с Уладой на гулянья: нарядились, очелья шитые повязали, да и пошли по улице туда, где слышался смех отрадный, посвист и песни. Раска чаяла развеяться, да не вышло: парням веселым улыбок не кидала и песен не пела. Ночь пала, так статный Вторак Чермных звал уницу на бережок волной любоваться, отказала ему, забрала румяную Уладу и домой повела.