Ни днем, ни ночью (СИ) - Шубникова Лариса - Страница 42

— Тебе что за дело? — Раска прищурилась, разглядывая красавицу.

— Хельги он друг, про то знаю. А вот тебе он кто? — Владин взгляд чуть потемнел.

В тот миг уница и разумела, что ревность, какая точила ее попервой — пустая: не о Тихом тревожилась красавица, не его привечала.

— Влада, погоди-ка, не разумею я. Ты об Ньяле печалишься? — Раска едва приметно улыбнулась.

— О ком печалюсь, не твоя забота, — прошептала Влада. — Скажешь, зачем приходил?

Уница не сдержалась и засмеялась:

— Чего ты всё вокруг да около? Влада, никак, люб он тебе? Когда ж успела? Где ж виделись?

— Чего ж смеешься? — красавица нахмурилась. — Вроде не потешник я.

— Да погоди ты сердиться, — Раска голову к плечу склонила. — Ньял о Хельги выспрашивал. Подался вслед за ним к Огникову. Они друг другу почитай братья, да и мне варяг — ближник. И на том все. Ужель приревновала? Ой, смешная ты.

— Видала, как смотрит на тебя. Скажешь, брат так глядит? — Влада опять хмурилась.

— Брат, — кивнула уница. — Мне кроме Хельги никто не нужен. До самой смерти ни на кого боле не взгляну. Разумела?

— Разумела, — красавица вздохнула легче.

— Все что ль? За тем выслеживала?

— Все, — улыбнулась Влада. — Он же вернется в Новоград?

— Все вернутся, — Раска положила руку на плечо красавицы. — Не тревожься.

— Твоими бы устами, — вздохнула. — Ты зла на нас не держишь?

— Не держу.

Поглазели друг на дружку, посопели, да засмеялись. Затем подались из темного проулка и распрощались близ малой стогны едва ли не подругами.

Раска до дому шла уж с улыбкой: шаг легкий, на сердце покойно. Все смотрела за небо темное, где щедро звезд насыпалось, да хотела одного — чтоб Хельги рядом встал, полюбовался на такую-то красоту.

Когда до подворья осталось всего ничего, почуяла Раска неладное: будто глядели ей в спину недобро. Через миг сшибли ее с ног, накинули мешок на голову, зажали рот и поволокли в ночную темень.

Уница трепыхалась, хотела чужие руки с себя сбросить да не сдюжила. Вспомнила, как тащили ее на ладью к деду Алексею, с того испугалась, озлилась да укусила ладонь, какой зажали рот.

— Ах ты, зараза. — Голос злой и хриплый. — Уймись, инако тресну по голове. Кричать вздумаешь, удушу, не пожалею.

Раску подняли на коня, повезли, да торопко! Трясло, качало, но боле всего донимало страхом!

Везли долго: уница почуяла запах лесной, разумев, что Волхов рядом. Услыхала плеск воды, тихий лязг доспехов и голоса мужей. Средь них узнала тот, какой долгое время не могла позабыть. С того сердце застучало быстро, а кровь бросилась в виски.

Через миг уницу сняли с коня, скинули мешок и бросили на землю. Раска вскочила, голову подняла и увидала того, кого ненавидела по сию пору:

— Арефа, — прошипела.

— Узнала, — чернобровый ощерился, что пёс. — Здравствуй, молодая госпожа. Рад нашей встрече. Я очень долго ее ждал.

— Змей, — Раска кинулась царапнуть его, да промахнулась, угодила прямо в руки Арефы.

Тот обнял Раску крепко, зарылся лицом в ее волосы, вдохнул глубоко:

— Если будешь сопротивляться, я скажу антипатосу, что его внучка утонула и заберу тебя себе. Ты даже не представляешь, что я могу сделать с тобой, молодая госпожа. Тебя никто и никогда не найдет, ты будешь мучиться и кричать, но никто не услышит. Ты очень сильная, ты многое выдержишь и узнаешь, насколько я беспощаден. Очень скоро ты подчинишься мне.

— Скорее небо упадет на землю, — Раска ударила чернобрового ногой по коленке, обрадовалась тому, как громко он взвыл. — Найдут меня, а тебе, пёс, горло перережут.

— Ты про Хельги Тихого? Своего жениха? Поверь мне, он уже никогда не вернется. Мои люди дождутся конца боя, и если он не погибнет от меча, метко пущенная стрела сделает дело. Можешь прощаться с ним уже сейчас, он почти мертвец.

— Змей! Язык твой ядовитый! Врешь! Все врешь! — Раска крепко смазала обидчику по уху.

Арефа промолчал, улыбнулся, будто не боли ему причинила, а приласкала, а через миг замахнулся и ударил в ответ.

В глазах у Раски потемнело, а послед — померкло.

Глава 26

— Раска, очнись, — Голос тихий, да будто не человечий, прошелестел над поляной.

Уница подняла голову с земли, огляделась; Арефа сидел рядом, прислонясь спиной к стволу, поодаль трое ражих воев обихаживали коней.

Светлая ночь, теплая и безветренная, укрыла землю, подарила тишины, но тьмой не наказала: Раска узнала место, куда привезли ее обидчики. С того затревожилась: далече от града, а стало быть, на помощь не позовешь, криком делу не поможешь.

Вмиг тоской окутало, а послед — горем. Тяжко далось Раске молчание, средь какого слышался только стук ее сердечка, шептавшего: «Олежка в беде!». Хотела уница взвыть, но сдюжила, не пожелала молить о пощаде чернобрового Арефу: знала, поди, норов его чудной и страшный, чуяла — лишь посмеется цареградец, какой не ведал ни доброты, ни жалости.

Испугавшись неизвестности и грядущей беды, Раска вспыхнула злобой, да и потянулась к чернобровому: уж очень хотелось вцепиться тому в волоса, расцарапать смуглые щеки. Но вот диво, едва коснулась головы Арефы, как рука прошла сквозь нее, словно не плоть хватала уница, а воздух.

— Щур меня, — прошептала испуганно, а послед пнула ногой, хотела угодить в царегородца, но не смогла, наново попала в пустоту.

— Уймись и послушай меня. — И снова чудной голос. — Ты сейчас ни жива, ни мертва. Ни в яви, ни в нави, а меж ними.

Раска обернулась и обомлела; близ нее стоял долгобородый старик в богатой шапке, да с рогами!

— Велес Премудрый, ты ли? — хотела встать, а тело непослушное, будто прилипло к земле: руки отяжелели, ноги и вовсе отнялись.

— Пришел к тебе, как и обещался, — скотий бог глядел смурно и тревожно. — Зарок тебе давал на дороге, что помогу, когда сердце твое станет рваться на части. Время пришло, Раска.

— Премудрый, какое время? — спрашивала уница, уж разумея, что беда явилась, но не та, какую можно выплакать да тем и прогнать.

— Выбрать должна кому жить, а кому уйти за мост. Выручу тебя, сгинет Олег, спасу его — ты умрешь, — Велес смотрел без злости, в очах его видела Раска жалость вящую.

— Зачем слова такие говоришь? Почто? Премудрый, такого быть не может. Олег жених мне, люблю его, а он — меня. Нам вместе быть, вместе жить! Какой мост? Ошибся ты! — Раска спорила, разумев уж, что слово бога верное.

— Ты и сама знаешь. А если не знаешь, так чуешь, — вздохнул Велес.

— Погоди, так нельзя! — вскрикнула! — Не отнимай моё! Сколь ждала его, сколь во тьме жила, а теперь утратить⁈ Чем обидела тебя? За что недоля такая? Не я ли требы клала, не я ли всякий день благо тебе дарила?

— Ты долг с меня требуешь? — голос Велеса взвился грозно. — Ты мое семя*, но с богами не торгуются. Посиди, раздумай. А я обскажу, какой судьбы ждать вам обоим.

— Погоди, постой! — уница кричала, рвалась из незримых пут. — Молчи! Слушать не хочу!

— Придется, милая, — Велес подошел ближе, присел рядом и положил тяжелую длань на Раскино плечо. — Я помогу Олегу: меч его не тронет, стрела облетит. Но быть тебе в неволе. Отвезет царегородец к Мелиссину, тот тебя сосватает, да ты не смиришься, убьют тебя за долгий язык и норов неуемный. Прикинешься покорной, но и тогда не выживешь. Тоска сточит, сама на себя руки наложишь.

— Молчи, молчи… — скулила Раска.

— Если помогу тебе, Олегу не жить. Стрела угодит в глаз. Умрет быстро, без мук.

— Могучий, что хочешь сделаю, оставь нас в яви! Только слово молви, все тебе отдам! Все! — рыдала уница, безысходности принять не хотела, торговалась.

— Думай, милая, думай.

Раске бы угомониться, да злость взвилась! Кричать хотелось, рвать волоса, царапать гладкие щеки, унимать боль, какая обжигала, сжимала горло, не давала дышать и застилала глаза горькими слезами.

Долго маялась: не хотела принять волю Премудрого, не желала умирать. Глядела вокруг себя, понимая, как дорога ей живь, а вместе с ней и дерева высокие, и небо звездное, и Волхов полноводный. Но чуяла, что без Хельги вся отрада уйдет, покроется пеплом, исчезнет и оставит после себя тьму, в какой одна лишь черная тоска.