Ни днем, ни ночью (СИ) - Шубникова Лариса - Страница 52

Раску вывели после всех: плат на голове долгий, поршни тисненой кожи. Хельги едва не качнулся к ней, но опамятовел: никто она посейчас, и до обряда молчать станет. Пошел рядом, оберегая от взоров чужих, моля богов, чтоб не случилось чего по пути.

К берегу шли тихо, но оно радости не омрачило, а показало иное. Свадь — благо, обряд сердечный, и то уважали все. И как не уважить, коли творилось праведное: род продолжится людской, подарит яви деток.

Волхв — крепкий, с мудрым взором — свади не затянул, но и не поторопился. Связал руки домотканым рушником и повел в воду. Воззвал к богам, попросил для молодых счастья и обильного потомства, а послед дал наказ беречь друг друга, лелеять и почитать, да улыбнулся, когда народец громко прокричал:

— Сва!

Хельги лишь глаза прикрыл, когда посыпался на голову дождь из хмеля и золотой пшенички, каких щедро кидал кудрявый Гостька, неуемный Раскин сосед. Послед прикипел взором к Раске, все ждал, когда снимет плат, когда покажется женой перед людьми и богами. Дождался:

— Едва не задохнулась, — шептала уница, пока Малуша тянула платок. — Олежка, ужель все?

— Эва как, — обрадовался чему-то дурилка. — С чегой-то все? Только началось. Терпи, жена. Нам век с тобой вековать.

Народ кричал, радовался, наново слышалось: «Сва!».

— Я не об том, — зарумянилась. — Дышать боялась, думала спугну удачу. Теперь и боги знают, что мой ты.

— То правда, — кивнул. — Свезло тебе крепко. Такого мужа сыскала.

— Гляньте на него, — удивлялась, изгибала красивые брови. — А я что ж? Мухрая какая? Родовитая, из Мелиссинов. Уж не прогадала ли, когда за тебя пошла? Олег, теперь меня Раской Тихой звать станут? Ой, умора. Какая ж я тихая?

— Ништо, любая, привыкнешь. Так-то и я не млявый, а прозвище ношу и не стыжусь, — Хельги смех давил. — Чего потешаешься? Невесте на свади рыдать надобно, долю свою оплакивать.

— Отрыдалась, — Раска оправила богатое очелье, пригладила ворот нарядной рубахи. — Для меня замужество избавление. Олег, видно, я разум совсем обронила, горечи не чую.

— Того и хотел для тебя. Чтоб горя не знала и не помнила, — Хельги оглядел наряд ее дивный. — Красивая. Когда успела сотворить вышивки? Очелье загодя нашла?

— Нет, — она запнулась, но не смолчала: — Подарок Ньяла…

Тихий слов не отыскал. Глядел на жену, слушал наново троекратное: «Сва!».

— Злишься на меня? — Раска прижалась плечом к его плечу.

— Нет, любая. Ни на тебя, ни на него не злюсь. Жаль, не пришел на обряд, — Хельги вздохнул. — Вот ответь, с чего всякий раз об нем поминаем?

— Ты сам говорил, пусть икает. Глядишь, не соскучится, — Раска хохотнула. — Веди уж, народ ждет. Ой, Олежка, мы ж с Сияной хлебов напекли свадебных. Вечор Владка Сечкиных помогала, так глянуть надо, не позабыла ли принесть.

— Ну, а как же без нее, — теперь и Хельги смеялся. — Чую, быть нам нам вчетвером. Ты, да я, да Влада с Ньялом.

Сказал и подивился тому, как посмотрела на него ясноглазая: будто знала то, что ему неведомо. С того взора Хельги едва не полыхнул: впервой видел Раску такой счастливой, без пятнышка темени и горечи. Казалось, что скинула с себя дурное, изжила и тоску сиротскую, и дни тяжкие, каких выпало на ее долю немало. Как хмельной взял жену за руку провел меж людьми, похвастался и красой ее, и статью. Волхв и тот крякнул одобрительно, кивнул и указал на бережок, где костры запалили, расставили и угощения, и бочек с медовухой.

Праздновали чудно, не по уряду: отцов и матерей не было. Некому слова кинуть, наставить и осоветовать. С того Звяга взялся говорить, да сбился и ухохотался: с утра березовицы хлебнул. Его не осудили*, посмеялись и расселись привольно в тени дерев, да у Волхова, какой нынче тихим виделся, подмигивал блескучей волной, словно благо дарил за добрый праздник.

До сумерок веселились: девки свадебный танок* затеяли, парни — выбирали красавиц для себя, посвистывали, прибаутничали. Мужи и бабы песни тянули, да в голос, ладно. Детишки метались меж пожившими, тянули ручонки, просили кто пряника, кто каравая свадебного.

Хельги стоял рядом с Раской, ее руки не отпускал, радовался, как подлеток, чуя ее крепкие пальцы на своей ладони: вцепилась, не оторвать. А через малое время услыхал знакомый голос:

— Я не мог уйти просто так, — Ньял встал рядом. — Хотел поздравить вас. Раска, ты очень красивая сегодня. Я рад.

— Друже, — Хельги едва слезу не пустил. — Без тебя и праздник, не праздник.

Обнялись крепко, помолчали, но вскоре варяг заговорил:

— Если я обниму твою жену, ты будешь меня ненавидеть всю жизнь?

— Ньялушка, — Раска утерла слезу светлую и качнулась к северянину, обняла. — Благо тебе. За все. Глянь, подарок твой впору пришелся.

— Я знал это, — варяг окинул взором стройную уницу, вздохнул и улыбнулся: — А теперь я пойду и найду самую красивую девушку. Потом заберу ее с собой.

— Далече ходить не надо, — Раска улыбнулась хитро. — Владка! — позвала. — Ступай сюда!

Вот тут Хельги разумел многое: и давешний Раскин взгляд, и то, отчего ревнючесть ее унялась. Особо, когда Влада подбежала, будто того ждала. Встала рядом к уницей, но глядела на Ньяла горячо, а послед и вовсе зарумянилась:

— Здрав будь, — прошептала.

— И ты здравствуй, красавица, — северянин улыбнулся, оправил опояску. — Угости меня кислым хлебом.

— Угощу, — кивнула и робко взяла его за руку.

Хельги склонил голову к плечу, глядел, удивляясь, на Ньяла; тот послушно потянулся за Владой, да и сел рядом с ней, приняв из рук красавицы большой кус. Тихий глаза прикрыл, зная наверно — долги отданы сполна. За друга тревожился, да сей миг и унялся: будет ли счастлив, нет ли — ведают лишь боги, а он, Хельги, за то просить станет.

— Раска, уйдем, — обернулся на жену.

— Уйдем, — румянцем залилась, но глядела прямо в глаза. — За тобой пойду, куда скажешь.

— Неволить не стану, — обжег взором. — За руку не потяну. Ступай за мной по сердцу, только лишь по обряду мне не надобно.

Она кивнула и встала за его спиной; чуял Хельги и трепет ее, и огонь. С того сам вспыхнул и двинулся с бережка. Жаль, народ приметил! Крики, смех и прибаутки сыпались щедро, да Звяга не подвел, отлаялся, а послед сам повел по улицам к дому Тихого. Военег шел за ними тенью, будто берег от чего: то ли от ворога неведомого, то ли от взглядов дурных.

На крыльце дядька остановился, ликом осерьезнел:

— Я тебя дурнем звал, а напрасно. Мало кто из осиротевших так крепко на ноги встал. Ты всего стяжал, Олег, и стяжал сам. Помню, частенько укорял тебя за Раску, за то, что прилип ты к незнакомой девчонке. А зря. Теперь лишь разумел, что она подпоркой тебе стала во всех делах. Пусть так и будет. Держитесь друг друга, то богам угодно. Их промысел. Ступайте. На лавку укладывать не стану*, сами управитесь, — утер слезу скупую.

Хельги кивнул, обнял Звягу и взял Раску за руку:

— Будем вместе и в радости, и в печали, в болезни и в здравии, в богатстве и в бедности. Будем беречь друг друга до конца дней. Пусть услышит Род клятву и откликнется по-добру.

Звяга принял слова обрядовые, дождался положенного поклона и пошел с приступок, за ним чуть погодя, двинулся и Военег.

Тихий вздохнул, хотел и Раске сказать слов горячих, да она опередила:

— Вот не пойму, с чего клятва-то такая? С чего это сразу в бедности? Олег, думаешь, я деньгу не стяжаю? У меня рук что ль нет? Иль я умишком скудна?

Хельги долго не думал, вмиг порешил потешничать: так сердце велело и дурость молодая, какая подстегивала крепко.

— Эва как, — подбоченился. — Оно конечно, за злата и здравия можно сторговать, и радости. Раска, видно, прогадал я. Чаял, что жена достанется умная, а выходит, только красивая.

— Чего? — она сморгнула раз, другой. — Ты меня ругать взялся? Так на себя посмотри допрежде! Много ль счастья в бедности? С утра до ночи на кус хлеба горбатиться, детишек в черном теле держать? Так и я скажу, думала муж у меня разумный, а ныне вижу, лишь пригожий!