Посткарантин (СИ) - Косолапова Злата - Страница 3

Орлов резко повернулся к Соболеву, сверкнув глазами.

– Миша, послушай меня, – процедил Алексей. – Может, сейчас не очень‑то на это похоже, но я счастлив до беспредельного состояния, оттого что Сухонин согласился взять мою дочь на лечение. И я отправлю её туда, но… – Орлов взмахнул руками и с отчаянной скорбью посмотрел на управителя Купола. – Что если она возненавидит меня за то, что я отправил её туда? Что если Сухонин начнет отравлять ей жизнь, и она решит выбраться? – Алексей опустил голову и замолчал. Но немного помолчав, продолжил: – Миша, а ты знаешь, что будет, если она выйдет в посткарантин раньше срока? Уже завтра ей будет достаточно провести десять минут вне чистой зоны, чтобы умереть.

– Ты же знаешь, что этого не произойдет, – напряженно сказал Соболев, сверля взглядом Алексея. – Маша умная девочка. Она прекрасно понимает, что без лечения ей не обойтись. Она никогда в своей жизни не будет тебя ненавидеть. Ты сам это знаешь. Это первое. А второе ты и сам только что озвучил – у нас осталось не так много времени, прежде чем респираторная маска перестанет её хоть как‑то спасать.

– Я знаю, да… Но я должен быть с ней, – прошептал Орлов, бегая взглядом по истёршейся поверхности пола. Его словно бы рвало на части. – Я должен отправиться в Адвегу вместе с ней…

Соболев тяжело вздохнул, он придвинул ближе к себе старую стеклянную пепельницу и скинул в неё рассыпчатый пепел. Хмурясь, он снова сжал сигарету в зубах.

– Ну, тогда в лучшем случае Сухонин захлопнет ворота города перед твоим носом, когда ты попытаешься пройти туда. В худшем – пустит пару пуль тебе в задницу. – Выдохнув облако едкого дыма, Михаил ясно‑голубыми глазами посмотрел на Орлова: – Лёш, тебя никто не пропустит в Адвегу. Сухонин делает исключение только для твоей дочери. И ты знаешь почему. Тебя он не пустит ни при каких условиях, он ведь до сих пор считает, что ты мог предотвратить смерть…

– Он прекрасно знает, что у Ани не было шансов! – отчаянно воскликнул Орлов, сжимая руки в кулаки и беспомощно глядя на Соболева. – Он знал, что она слаба. Мы оба это знали. Я пытался спасти её! Я всеми силами пытался! Но было уже слишком поздно… – Алексей опустил голову. – Я не Господь Бог… Я сделал всё, что мог…

На некоторое время в кабинете Соболева воцарилось гнетущее молчание. За окном шумел ветер, где‑то внизу смеялись дети, кухарка звонила в колокол, сообщая, что обед начнётся через десять минут.

– Я хорошо это знаю. – Михаил внимательно посмотрел на Орлова. – Лёш, ты спас много жизней за годы своей работы, но Сухонина это не волнует. Ты сам это знаешь.

– Я спас его дочь, – чётко произнес Алексей сквозь зубы.

– Теперь он спасет твою.

Соболев испытующе смотрел на Орлова. По его безэмоциональному лицу нельзя было понять, о чём он думает.

Комната снова наполнилась молчанием. Сигаретный дым витал над столом, часы на стене мерно щёлкали секундной стрелкой.

Орлов думал о дочери. Выхода не было – если она не поедет в Адвегу, она умрет. А этого ни в коем случае нельзя допустить. Алексей вдруг вспомнил тот момент, когда он узнал результаты анализов, подтвердивших болезнь Маши. Он стоял в лаборатории, смотрел в бумаги и всё никак не мог поверить в такие, казалось бы, невозможные показатели – радиационная аллергия. Аллергия, которой болели только те редкие постъядерные дети, которые обладали кровью с альфа‑места частицами.

Такие дети, как Маша, с уникальной кровью, на которую радиация имела особое воздействие.

Алексей нахмурился. И сейчас…

У Маши уже появилась реакция на радиоактивную пыль, и времени осталось очень мало. И как бы там ни было, он не позволит смерти приблизиться к его дочери раньше времени. Алексей нахмурился – решение очевидно. Сухонин никогда ему не уступит, поэтому Маша поедет в Адвегу без него.

– Она поедет. Конечно же, она поедет. Об этом вопрос даже не стоит, – прохрипел Орлов, с тоской глядя за окно. – Пускай без меня. Если Сухонин поставил такое условие – пусть будет так. Но, Миша, скажи мне… Как мне её отпустить одну? Ей девятнадцать… У неё только вся жизнь началась. Сухонин проведет терапию, вылечит её, но сделает всё, чтобы её жизнь в этом подземелье стала настоящим адом. Ты же знаешь, как он ненавидит меня. Ты знаешь, как он ненавидит всю мою семью после того, как его жена умерла. Конечно же, я отправлю Машу туда. Но я боюсь, что она никогда не простит меня. – Алексей с горечью покачал головой. – Никогда не простит за то, что я на год запер её в этой тюрьме. Отправившись туда, она лишится всего, что делает её счастливой. Как она переживет расставание с дорогими ей людьми? Как она будет жить среди жителей Адвеги? Ты же знаешь, Миша, она тихая, скромная девушка. – Алексей нервно водил рукой по подбородку. – Она не умеет за себя постоять…

– Да пойми ты, что твоя дочь умирает! – грозно рявкнул Соболев, ударив кулаком по столу с такой силой, что Алексей едва не подпрыгнул. – Не будь дураком, Орлов! Твоя жена умерла столько лет назад, и ты едва пережил это, а теперь ты хочешь остаться совсем один? – Соболев встал в полный рост. Его глаза горели. – У твоей дочери пока крепкое здоровье, но ты сам знаешь, насколько сильно у неё уже развилась аллергия. Скоро она не сможет дышать, а ты думаешь о том, какие у неё будут отношения с малолетками из Адвеги?!

На некоторое время в комнате воцарилось молчание. Алексей опустил глаза. Соболев абсолютно прав, он, Орлов, ведёт себя как ребенок.

– Прости, – сказал Алексей, ощущая стыд и щемящую боль в груди. – Конечно, всё это глупости.

Соболев притушил сигарету. Он покрутил бычок, вжимая его в расцарапанное дно пепельницы.

– Ты сам знаешь, насколько редкая у Маши кровь, – наконец произнес Михаил, выходя из‑за стола и направляясь к окну.

– Один ребенок на две тысячи постъядерных детей, – мгновенно произнес Алексей.

«Какая страшная статистика…» – вдруг подумал он.

– Благодари Бога, Лёша, что в нашем мире ещё есть вакцина, способная вылечить твою дочь, – прохрипел Михаил.

Он отвернулся от Лёши и замер возле окна, сложив руки за спиной.

Орлов обессилено выдохнул. И здесь Соболев прав. Слава Богу, что сегодня в этом злом мире вообще есть шанс вылечить Машу. К чему эти сомнения? К чему эти мысли и переживания? Речь идёт о жизни его дочери.

Маше придется прожить год в Адвеге. Ей придется прожить там без него. И придется прожить под гнётом Сухонина. Орлов поджал губы – выбора нет, только так можно было спасти его дочь. Только так: на целый год отдать его овечку жить в логове волка.

И пусть Сухонин закроет ворота своего подземелья. Он, Орлов, будет ждать свою дочь весь этот страшный год. Он будет каждый день молить Бога дать ему сил и терпения. А потом он вернется за ней к гермодверям этого драного подземелья ровно в тот день, когда её лечение будет закончено.

– Ну так что? – спросил Михаил, поворачиваясь и вглядываясь в лицо Орлова.

Алексей с горечью прикрыл глаза.

– Сообщи ребятам – через два часа выдвигаемся.

***

Управитель закрытого города Адвега, Сергей Сухонин, был мужчиной средних лет, скупым на эмоции, чем‑то интересным внешне и очень придирчивым по характеру. Он пытливо всматривался в напряженное лицо Алексея на протяжении десяти долгих секунд, пока Орлов стоял напротив него, держа на руках спящую дочь.

Маша была одета в старое вязаное платье и ветровку. Её короткие тёмные, почти чёрные, как у отца, волосы были взъерошены. Большую часть лица девушки закрывала довоенная респираторная маска.

Маше было девятнадцать лет, но какой же маленькой и беззащитной сейчас казалась Алексею его дочь…

Нет, она ему такой не казалась. Она такой была. И теперь…

Алексей огляделся.

В этой полутёмной пещере у огромных тёмно‑зелёных гермодверей подземного города были сложены пыльные коробки, тут же лежал сломанный стул, высилось несколько стоек, держащих яркие, словно звёзды, прожекторы. Позади Сухонина стояли два охранника из службы безопасности Адвеги – два огромных бугая в светло‑голубом камуфляже, в чёрных шлемах, закрывающих их головы, и пуленепробиваемых жилетах.