Невеста для Белой Короны или как не влюбиться и не умереть во Дворе (СИ) - Флин Анна - Страница 12

10 из 100

Вечер начинается с запаха расплавленного воска и горячего золота.

Этот запах въедается в кожу, в волосы, в дыхание. Он тяжёлый, сладковатый, удушающий — как обещание, от которого невозможно отказаться. Внутренний Двор никогда не пахнет так в обычные дни. Обычно здесь холодный камень, чистота, белизна. Сегодня — праздник. Сегодня можно дышать теплом.

Огромный зал раскрывается, как пасть зверя — высокий, сводчатый, залитый светом тысяч ламп. Свет здесь не белый. Ни капли проклятого белого. Сегодня золото, янтарь, медь, тёплый мёд свечей. Свет скользит по мрамору, и тот кажется мягче, будто его долго гладили ладонями, будто он живой и снисходительный.

Сто девушек выстраивают в ряды.

Их выстраивают медленно, почти торжественно, выверяя расстояние между плечами, линию подбородков, угол поворота стоп. Наставницы ходят вдоль, поправляют складки, приподнимают подбородки, шепчут короткие приказы. Никакой суеты — только выверенная точность.

Шелест ткани похож на дыхание моря.

Платья струятся, блестят, переливаются — золото всех оттенков: от тёмного, почти бронзового, до светлого, как солнечный песок. Камни на шеях, в волосах, на запястьях. Диадемы, цепочки, браслеты. Тонкие цепочки на лодыжках. Ни одной одинаковой. Ни одной случайной.

Если смотреть издалека — сказка.

Девушки улыбаются. Очень стараются.

У кого-то дрожат пальцы. У кого-то уголок рта дёргается от напряжения. Кто-то не моргает слишком долго, боясь, что слёзы разрушат образ. Кто-то, наоборот, моргает часто, как пойманная птица. Чьи‑то плечи напряжены так, будто на них лежит камень. Чьи‑то губы побелели.

Никто не разговаривает.

Здесь запрещено говорить до объявления вердикта.

Любое слово может быть расценено как слабость.

В центре зала — возвышение.

Трон один.

Это первое, что режет взгляд тем, кто знает дворцовые церемонии. Ни резных спинок, ни символов власти, ни присутствия Сыновей Белой Крови. Вместо этого — длинный помост, вытянутый, как лезвие, покрытый тёмным бархатом, который поглощает свет и делает шаги на нём почти неслышными.

Края помоста украшены тонкой резьбой — старые узоры Белой Короны, стёртые временем. В них больше нет красоты, только символ. Напоминание о том, что здесь решаются судьбы.

В глубине возвышения стоит высокое кресло.

Оно не похоже на трон. Слишком узкое. Слишком прямое. Без подлокотников. Без украшений. Оно словно вырастает из тени за помостом, отделённое от света, как будто само не желает быть увиденным.

Это кресло не для отдыха.

Это кресло для суда.

Для Хранительницы.

Она выйдет последней.

Девушки знают: сегодняшний вечер — не праздник. Это прощание.

Из ста здесь останется десять.

Остальных отправят домой.

Дом — это поражение. Клеймо. Взгляд родни, который говорит: «Ты была недостаточно хороша».

По залу прокатывается едва уловимое движение — как рябь по воде, когда в гладкую поверхность бросают мелкий камень и делают вид, что ничего не произошло. Воздух меняется. Он становится плотнее, тяжелее, будто его можно зачерпнуть ладонью. Кто-то судорожно сглатывает, так громко, что в тишине это почти звучит как выстрел. Кто-то выпрямляется резко, словно позвоночник внезапно решил спасти хозяйку от неминуемого позора и взять управление на себя.

Наивные.

Стою почти в самом конце.

Отсюда удобно.

Видно всех. Видно, кто вот-вот сломается, кто держится из последних сил, а кто всё ещё верит, что красивая улыбка может заменить отсутствие мозга. Последний тип особенно забавен.

Если уж играть в этот цирк, то хотя бы с удобного места для наблюдения.

Выгляжу хорошо.

Не «ах, посмотрите на неё», не «ой, какая прелесть». Другая категория.

Лицо спокойное, почти равнодушное — такое здесь любят, потому что его сложно читать. Глаза не опущены, но и не вызывающе подняты. Ровно настолько, чтобы видеть. Кожа светлая, подчёркнутая тёплым золотым светом, без излишней краски — наставницы бы не одобрили, да и мне незачем.

Спина держится сама. Плечи расправлены, но не напряжены. Стопы стоят правильно, вес распределён идеально, чтобы можно было простоять хоть вечность и не выдать усталости. Подбородок знает свой угол. Свет ложится туда, куда нужно — я это просчитала заранее.

А вот волосы — это отдельная история.

Пока у всех вокруг роскошные волны и прямые полотна до поясницы и ниже, у меня — вьющиеся обрезки. Они уже немного отросли, но всё ещё торчат во все стороны, упрямо отказываясь быть приличными. Никакого блеска рекламных локонов. Никакой гладкости.

Будь у меня фен и стайлер — мы бы сейчас разговаривали иначе.

Но у меня их нет.

Поэтому волосы убраны от лица, закреплены так аккуратно, как это вообще возможно в текущих условиях. Я прижала их диадемой — красивой, тяжёлой, с тёплым золотым отливом. Она не прячет проблему, но задаёт рамку. Мол, да, вот так. И что?

В итоге выходит даже неплохо.

И есть одна проблемка.

Мелкая. Почти несущественная. Такая, на которую обычно не обращают внимания, когда выбирают судьбы империй.

Понятия не имею, как меня здесь зовут.

Имя, разумеется, существует. Оно записано в списках, аккуратным почерком, возможно даже с завитушками. Его знают наставницы. Его знают служанки. Его скажут сегодня вслух, громко, на весь зал.

А я понятия не имею, какое оно.

Вообще.

Если честно, это даже забавно. Стою тут, вся такая красивая, с диадемой и судьбой на кону, и не знаю своего имени.

В прошлой жизни меня звали Олеся.

Здесь — нет.

И, надо признать, в этом есть свой шарм. Меньше привязанностей. Меньше иллюзий. Меньше шансов, что кто-то решит, будто знает меня лучше, чем я сама.

Там, до аварии, до больничных потолков и длинной, липкой комы, я жила быстро и довольно нагло. Умная девочка с характером, как говорили одни. Стерва с мозгами — как думали другие. Мне было плевать и на тех и на других, потому что я прекрасно знала, кто я.