Невеста для Белой Короны или как не влюбиться и не умереть во Дворе (СИ) - Флин Анна - Страница 36

— К тому, что вы можете влюбиться в Элиара, — отвечает она прямо. — И это не сделает вас слабой. В него влюблена половина женщин этого мира. Дело не в вас — дело в нём.

Резко качаю головой.

— Элиар не человек, он чудовище. Тогда на балу...

— Он не знал, что произошло, — мягко говорит Лианна. — Отравление устроила Хранительница. Все служанки это знают. Она хотела сразу увидеть недостойных.

Я замираю.

— Ты… защищаешь его?

— Нет, госпожа. Я выполняю вашу просьбу. Быть вашими глазами и ушами. Весь дворец сейчас говорит об одном: принц Элиар безответно влюблён в вас. Он отказался от всех женщин. Посещает советы. Совет им доволен. Даже больше, чем Альдериком. Принц тренируется с мечом до изнеможения. Не пьёт вино. Не развлекается с женщинами.

Слова падают одно за другим, и каждое бьёт точно в цель.

— Вам не нужен самый управляемый принц, — продолжает Лианна. — Вам нужен тот, кто положит к вашим ногам всё королевство. Сайр никого не любит. Он давно смирился со своей судьбой. А Элиар — нет.

Я закрываю глаза.

— Если бы ему нужна была только постель, — тихо добавляет служанка, — одного приказа было бы достаточно. Но вы для него — не тело.

Лианна встаёт и делает шаг к двери.

— Подумайте об этом, моя госпожа.

Дверь закрывается. Я остаюсь одна.

Тишина наваливается сразу, как тяжёлое одеяло. Даже свечи, кажется, горят осторожнее, будто боятся мне помешать.

Слёзы льются долго. Бесстыдно. Без попыток их остановить. Я сижу на полу, упершись лопатками в кровать, и позволяю себе развалиться. Плечи дрожат, дыхание сбивается, ладони сжимаются в ткань платья, как будто можно удержаться за неё и не рассыпаться окончательно.

Внутри всё жжёт, зудит, ноет — не как рана, а как ожог, к которому всё время прикасаются. Это не боль от удара. Это боль от....

Может, она права. Может, моё подсознание наконец орёт мне в лицо, что жизнь — это не только карьерные планы, таблицы, контроль и расчёт. Может, мир действительно не рухнет, если я позволю себе чувствовать. Не анализировать. Не взвешивать. Просто… чувствовать.

Провожу ладонью по лицу, размазывая слёзы, и вдруг ловлю себя на том, что вспоминаю его глаза. Не злые. Не насмешливые. Те, другие — раненые, яростные, упрямо цепляющиеся за меня, как за последнюю опору. И от этого становится только хуже.

Да и пусть этот лис потом меня бросит. Пусть. Пусть всё закончится красиво и глупо. Зато, возможно, перестанет жечь это идиотское желание коснуться его волос, почувствовать тепло его кожи.

Может, ненависть уйдёт.

А может — станет ещё сильнее.

Проверить можно только одним способом.

Но нет. Стоп. Достаточно!

Резко втягиваю воздух, как перед прыжком в ледяную воду, и заставляю себя встать. Колени подгибаются, но я удерживаюсь. Подхожу к зеркалу, смотрю на своё отражение — заплаканное, злое.

— Соберись, — шепчу самой себе. — Ты не для этого прошла весь этот путь.

Вытираю лицо, расправляю плечи, выпрямляю спину.

Он никогда не узнает о моих слезах.

И о моих чувствах — тоже.

Никогда.

Будь он неладен.

И провались он пропадом.

Боль

Никогда не поверите, где я оказалась.

Вот даже не пытайтесь угадать.

Я — верхом на коне.

На настоящем, живом, огромном, белом как свежевыстиранное королевское бельё коне. И да, формулировка двусмысленная, но давайте без фантазий — у нас тут, вообще‑то, конная прогулка.

По версии организаторов — невинное развлечение. По факту — испытание на выживание для человека, который до этого считал лошадь чем‑то средним между декоративным элементом парка и логистическим недоразумением из учебника истории.

Все девушки вокруг скачут галопом так, будто родились в седле. Спины ровные, движения уверенные, поводья — продолжение руки. Я же сижу, как мешок: корпус напряжён, ноги сводит так, будто их решили медленно выкрутить, а внутри всё дрожит и подпрыгивает от каждого шага животного.

Запоминаю правила на ходу: корпус держать прямо; поводья не дёргать, чтобы не причинять боли; не паниковать, даже если очень хочется.

Солнце светит щедро, но воздух прохладный. В этом мире нет зимы в нашем понимании, зато есть ощущение смены сезонов: больше сырости, больше дождей, больше серого неба. Прямо как настроение последних дней — символично.

На мне тёмно‑синий костюм, аккуратный, собранный, подчёркивающий цвет глаз. Контрастирует с белым конём так, будто мы с ним специально подобраны для обложки журнала.

Гуляем на лугу. И вот все вдруг уходят галопом.

А я — нет.

И вроде бы еду в правильную сторону, киваю сама себе, делаю вид, что всё под контролем… а потом внезапно понимаю, что лес вокруг стал гуще, тропинка — уже, а знакомых голосов не слышно.

Я потерялась.

Сердце неприятно ёкает.

— Отлично, Эллария, — бормочу себе под нос. — Просто прекрасно. Так держать.

Подозрение возникает сразу. Имеет имя, тёмные волосы и привычку смотреть на меня так, будто я её личный враг.

Иара.

Я уверена — она это подстроила.

Гоню коня рысью, стараясь не паниковать. Узкая тропа петляет, деревья смыкаются кронами, солнце медленно клонится вниз, окрашивая лес в тёплые, обманчиво спокойные оттенки.

— Ну не ночевать же мне здесь, — говорю вслух, чтобы не сойти с ума от тишины.

Конь нервничает. Дёргает головой, фыркает, замедляется. Устал. И я его понимаю — я тоже устала. От мыслей. От планов.

Небо темнеет быстрее, чем мне бы хотелось.

Сумерки накрывают лес резко. Внезапно становится холодно. И страшно. По‑настоящему страшно, без шуток и сарказма.

Конь вдруг дёргается. Я не успеваю ни понять, ни среагировать.

Мир переворачивается.

Лечу вниз, воздух вырывается из лёгких, спина встречается с землёй с таким звуком, будто кто‑то сломал старую мебель. Внутри что‑то щёлкает — боль вспыхивает ослепительно, жёстко, сразу лишая дыхания.

Пытаюсь пошевелиться. Не могу. Ноги не слушаются. Спина горит. Воздух режет горло.

— Отлично… — выдыхаю хрипло. — Просто великолепно…

Лежу, глядя в темнеющее небо сквозь ветви, и впервые за долгое время становится по‑настоящему страшно.

Вот и всё.

Моё подсознание, видимо, решает закончить историю максимально идиотским способом.

Потеряться в лесу.

Упасть с коня.

Быть съеденной волками.

Хана.

Просто… хана.

Боль накатывает волнами.

Глухими, вязкими, тянущими, как будто кто‑то медленно раскачивает меня изнутри, не давая ни уснуть, ни провалиться в спасительное беспамятство. Каждая новая волна чуть сильнее предыдущей. Плачу, сама этого не замечая, и звук кажется чужим — тонким, слабым, жалким. Совсем не моим.

В голове мутно. Мысли обрываются, цепляются одна за другую, как ветки за подол платья.

И вдруг…

Топот.

Сначала кажется, что мне почудилось. Боль умеет подсовывать галлюцинации, особенно когда лежишь в лесу, не чувствуя ног и всерьёз рассматриваешь вариант быть съеденной чем‑нибудь зубастым и очень голодным.

Но звук повторяется.

Кто‑то скачет.

Сердце делает кульбит, сбивается с ритма, будто тоже пытается вскочить и убежать отсюда к чёртовой матери.

— Неужели… — выдыхаю я и тут же пугаюсь собственной надежды.

В фильмах ведь всегда так, да? Герой появляется в последний момент, когда всё уже почти кончено. Красиво. Эпично. Камера замедляется, музыка нарастает, зрители рыдают.

Радость вспыхивает — и тут же сменяется ледяным, колючим страхом.

Только не он.

Пожалуйста, только не Элиар.

Кто угодно. Стража. Слуга. Да хоть случайный лесник. Кто угодно!