Невеста для Белой Короны или как не влюбиться и не умереть во Дворе (СИ) - Флин Анна - Страница 46

— Осторожнее, госпожа, — шепчет Лианна, не глядя на меня. — У вас на лице написано всё то, за что в приличных домах лишают наследства и высылают в монастырь.

— Ой, помолчи, — я пытаюсь стереть с лица блаженную улыбку, заменив ее выражением «я здесь исключительно ради глубокого политического анализа». Получается плохо. — Ты видела эти плечи? Это же чистое государственное достояние. Их нужно чеканить на монетах вместо герба, казна бы вмиг пополнилась.

Принцы стоят плечом к плечу. Четверо всадников моего личного апокалипсиса.

Альдерик, старший, что-то цедит сквозь зубы — вероятно, очередную порцию мудрости о том, как правильно держать строй и не позорить великую династию. Кайрен смеется, прикрывая глаза ладонью от солнца, и его белозубая улыбка сияет ярче полированной стали. Сайр, мой добрый, спокойный Сайр, отвечает что-то мягкое, привычно пытаясь сгладить острые углы.

И Элиар. Он наклоняется к Сайру, слушая его с той редкой, искренней теплотой, которую приберегает только для своих. Между ними чувствуется легкость — та самая невидимая нить семьи, которая прошла через огонь, предательства и дворцовые интриги, но каким-то чудом не порвалась. Глядя на них, я почти верю, что этот золотой момент — вечен. Что они всегда будут стоять вот так, защищая друг друга от всего мира.

— Солнце сегодня злое, — повторяет Лианна, и в ее голосе мне слышится хруст битого стекла.

— Оно всегда такое, когда случается что-то важное, — отвечаю я, чувствуя, как липкий холодок предчувствия забирается под корсет, игнорируя беспощадную жару.

Начинается стрельба.

Мишени отодвинуты так далеко, что кажутся просто точками на горизонте. Это не просто забава — это демонстрация доминирования. Мол, смотрите, простолюдины и послы: наши принцы могут попасть в глаз белке с другого конца королевства, так что даже не думайте о восстаниях.

Воздух натягивается. Кажется, если сейчас кто-то громко чихнет, всё поле просто лопнет от напряжения.

Альдерик стреляет первым. Его движения механические, выверенные до миллиметра. Поднимает лук, выдыхает, отпускает. Стрела входит в центр мишени с сухим, деловитым стуком. Чисто. Холодно. Скучно — в точности как его манера вести переговоры.

Кайрен подмигивает трибунам, выжидает, пока восторженные девицы пропищат его имя, и стреляет с каким-то лихим пренебрежением, почти не целясь. Попадает, конечно. Публика взрывается ревом. Кайрен отвешивает шутливый поклон, явно наслаждаясь моментом.

Сайр…

Сайр — само воплощение сосредоточенности. Он не играет на публику и не пытается доказать свое величие. Он просто делает свою работу. Каждое движение — как вздох. Спокойно, уверенно, надежно. Я смотрю на него и чувствую укол вины. Сайр заслуживает фаворитки, которая не будет смотреть на его брата так, будто хочет сожрать его вместе с кожаными штанами. Но сердцу не прикажешь, а мой «организм целиком», как я выразилась вчера, уже давно сделал свой выбор.

И тут вперед выходит Элиар.

Весь шум на трибунах не просто стихает — он схлопывается, как будто кто-то разом выкачал из пространства весь кислород.

Он берет лук так, словно это не древесина и тетива, а продолжение его собственной руки. Бережно, почти нежно. Его пальцы скользят по тетиве, проверяя натяжение. Солнце бьет ему прямо в лицо, выжигая сетчатку любому другому, но Элиар даже не щурится. Он смотрит сквозь свет. Он видит цель там, где остальные видят лишь дрожащее марево.

В этот момент в нем просыпается что-то древнее, хищное. Расслабленность плеч обманчива — это тишина перед броском кобры.

Дзынь.

Тетива поет свою короткую, низкую песню. Стрела уходит в небо, прочерчивая невидимую дугу, и вонзается в мишень так глубоко, что оперение вздрагивает.

Вторая — без паузы. Словно он даже не целится во второй раз, точно зная, что мир сам подставится под его удар.

Третья — вдогонку за второй.

Он не борется со стихией. Он не проклинает солнце. Он просто делает его своим союзником.

— Мать моя женщина, — шепчу я, чувствуя, как горло перехватывает от какого-то совершенно детского, дикого восторга. — Вы только посмотрите на него. Он же просто издевается над законами физики.

Знаю, что должна вести себя скромно. Знаю, что сотни глаз следят за каждым моим жестом, выискивая признаки измены или слабости. Но в этот миг мне плевать на репутацию, на Совет и на правила приличия, которые годами вдалбливали в чужие головы.

Я вижу его. Его силу, его тихую ярость, его абсолютное превосходство. И чувствую, как во мне закипает гордость — колючая, горячая, собственническая. Мой. Это мой мужчина. (Ну, технически еще не совсем мой, но эти детали мы опустим).

Он попадает трижды. Идеально.

— ЭЛИАР! — мой голос прорезает воцарившуюся тишину трибун, как раскаленный нож — мягкое масло.

Лианна рядом издает звук, похожий на предсмертный стон раненой птицы, и, кажется, пытается заживо слиться с каменной кладкой.

А мне всё равно. Кричу его имя так, будто в нем заключен смысл всего моего существования. В этом крике нет стыда. Только обнаженная радость. Я хочу, чтобы он услышал меня сквозь шум крови в своих ушах. Чтобы он понял: среди этой толпы льстецов и стервятников есть один человек, который видит его настоящего. Не принца, не воина — а Элиара.

Голоса вокруг задыхаются. Кто-то возмущенно охает, какая-то женщина роняет веер, а послы переглядываются с таким видом, будто я только что станцевала канкан на столе Совета. Причём голой.

Элиар замирает. Его плечи напрягаются.

Медленно, очень медленно он поворачивает голову и поднимает взгляд на нашу трибуну.

Всего на один миг наши глаза встречаются. Это похоже на электрический разряд — короткий, болезненный и ослепительный. В его взгляде промелькивает всё: шок от моей дерзости, привычное напряжение воина и вдруг — вспышка тепла, такая острая, что у меня сжимается в груди. Принц едва заметно улыбается. Уголком губ. Только для меня.

Это наша нить. И я дергаю за нее со всей силы.

— О боги, — стонет Лианна, закрывая лицо руками. — Нас казнят. Нас точно казнят, и это в лучшем случае. В худшем — заставят слушать лекции по этикету до конца наших дней.

— Перестань, — тяжело дышу, чувствуя, как по щекам катятся слезы — то ли от яркого солнца, то ли от избытка чувств. — Он услышал. Это главное.

Отворачиваюсь, пытаясь унять позорную дрожь в руках. Солнце окончательно сходит с ума; оно больше не греет — оно плавит воздух, превращая арену и трибуны в зыбкий, дрожащий мираж. Я часто моргаю, впиваясь ногтями в ладони, чтобы избавиться от плывущих перед глазами цветных пятен. Горло сухое, в нем застрял привкус пыли и триумфа.

И именно в этот момент я вижу это .

Там, высоко в густой кроне старого вяза, что стоит чуть в стороне от нарядных трибун, затаилась тень. Она слишком неподвижна. Слишком тяжела для листвы, едва колышимой ленивым ветром. Она — как метастаза в этом пышущем здоровьем празднике жизни.

Щурюсь до рези, до слез в глазах. Тень шевелится. Мимолетный, хищный отблеск металла — холодный, матовый блик, который не может принадлежать ничему хорошему. Арбалет? Тяжелый, боевой и его черное жерло смотрит вовсе не в сторону тренировочных мишеней. Оно смотрит на тех, кто стоит внизу.

Мир вокруг начинает замедляться, превращаясь в густую, липкую смолу.

Стражник? — мелькает паническая мысль, за которую я хватаюсь, как за соломинку. Нет. Гвардия не прячется в ветвях, поджидая удобного момента, как лесной кот. Подготовка к следующему этапу шоу? Слишком поздно для подготовки.

Мой разум еще барахтается в попытках найти спасительное логическое оправдание, но тело реагирует быстрее. Инстинкты, выпестованные за месяцы жизни в золоченом террариуме Белого Дворца, где за каждой улыбкой прячется кинжал, срабатывают безупречно. Животный ужас бьет током под ребра.

Я вскакиваю, с грохотом опрокидывая стул.