Во всем виновата книга. Рассказы о книжных тайнах и преступлениях, связанных с книгами - Дивер Джеффри - Страница 34

– Вот как? Вы носите ее с собой?

– Это единственное, что я… создал в своей жизни.

«Так он и впрямь ее баюкал», – подумал Альтман.

Альтман наблюдал за тем, как старик накидывает черный дождевик, висевший на спинке стула. Обтрепанные рукава и вытертые плечи красноречиво говорили о скудных средствах, и Альтман внезапно почувствовал гордость за то, что пригласил на ужин бывшего одноклассника, кем бы тот ни был. Ведь, несмотря на столь различную судьбу, оба бежали из разоренной войной Германии и беспомощно наблюдали за несчастьями, что обрушивались на их родину.

– Нам направо, – сказал он старику, которого теперь искренне считал своим соотечественником. – До ресторана всего пара кварталов.

Во время выступления пролился короткий дождь, и тротуар все еще был мокрым и скользким. По дороге Альтман заметил, что старик прихрамывает.

– Старая рана? – спросил он.

– Нет. Работа. Я переломал себе ноги на работе.

– Где вы работали?

– На верфи. В Бруклине.

– Кем?

– Грузчиком.

– На вас что-то упало?

– Здоровенный ящик. С ружьями. На нем было написано «Стальная арматура», но туда положили ружья. Сотни ружей. И патроны.

– Куда его отправляли?

– В Палестину.

– Понятно. Горячая точка.

Они дошли до угла и остановились на красный свет.

– Я сказал начальнику верфи, – продолжил старик. – Какие-то люди пришли и забрали ружья. – Он пожал плечами. – Их наверняка послали в другом ящике.

– Вы видели и другие ружья?

Старик поднял голову и кротко улыбнулся:

– Им постоянно посылают оружие. Евреям.

Альтман кивнул. Он неплохо разбирался в палестинских проблемах. За полвека никакого решения так и не появилось. С каждым годом конфликт разгорался все сильнее, и конца ему не было видно.

Включился зеленый, и они зашагали дальше. Альтман шел намного медленнее обычного, старик хромал рядом. Альтман не представлял, как можно вести такую жизнь, и поэтому считал, что очень важно как следует накормить бедолагу и дружески потолковать с ним.

Через несколько минут они дошли до ресторана, где все хорошо знали Альтмана и окружили его вниманием. Это явно произвело впечатление на старика.

– Я завсегдатай, – скромно пояснил Альтман.

– Приятно, когда тебя замечают.

Жить в безвестности – как это грустно! Ни слова похвалы, ни капли уважения или почета. Альтман подумал, что малые мира сего должны испытывать особенную горечь, особенную боль оттого, что они всего лишь крошечные рачки в море планктона. Разумеется, ему хватило такта не проявлять жалости, и он с удовольствием открыл меню, хотя, как и все работники ресторана, прекрасно знал, что именно он закажет.

Сделав заказ, Альтман протянул меню официанту.

– Что-нибудь выбрали? – спросил он своего гостя.

Старик положил огромное меню на стол. На его лице читалась растерянность.

– Не знаю… – сказал старик, еще раз посмотрел в меню и наконец заказал блюдо – самое дешевое, насколько было известно Альтману.

– Суп из лущеного гороха? И все?

Старик кивнул.

– Ну, как хотите.

Альтман повернулся к официанту.

– Суп из лущеного гороха для моего доброго друга.

Когда принесли суп, стало ясно, что старик голоден. Об этом можно было догадаться и раньше по его птичьей хрупкости и обвисшей коже. Альтман не впервые видел голодного человека и поэтому удивился, даже немного встревожился из-за того, что тучные американские годы стерли из его памяти лица этих призраков: запавшие щеки, провалы глаз… Старик жадно откусил сразу два куска от хлеба, который подали к супу, торопливо вытер рот и откусил еще два.

По-немецки это называется Fressen – «есть как животное».

– Вы были правы, – сказал старик. – Здесь замечательно готовят.

Альтман кивнул:

– Венский шницель тоже выше всяких похвал. Иногда я беру сэндвич «Рубен». Доктор говорит, что мне вредна копченая говядина, но я ее обожаю. Что толку ограничивать себя на склоне лет? Мы все рано или поздно умрем.

– Да, мы все умрем, – согласился старик.

Он с хлюпаньем всосал суп из ложки, после чего словно увидел себя глазами Альтмана: голодный и поэтому жалкий. Старик неторопливо положил ложку и медленным, печальным жестом убрал прядь седых волос со лба.

– Да, мы все в конце концов умрем, – повторил он, – и уже не сможем загладить свою вину.

– Вину за что?

– За наши преступления, как я уже говорил.

Альтман взглянул на сверток, который лежал рядом с ним, на столе у окна. Быть может, это исповедь? После Мировой войны царила такая страшная нужда, что ходили слухи об убийствах и даже о каннибализме. Неужели этот несчастный старик?..

«Хватит выдумывать», – сказал себе Альтман. И все же присутствие рукописи будоражило его воображение, словно дверь, за которую неудержимо хочется заглянуть.

– Это рукопись? – Он кивком указал на сверток. Старик наклонил голову в знак подтверждения. – В ней говорится… о вас?

Старик снова наклонил голову. Ему явно не хотелось говорить об этом, и Альтман решил зайти с другого бока.

– Наверное, вам нелегко пришлось после войны?

– Очень нелегко. – Старик направил на Альтмана пытливый взгляд, в котором, казалось, сквозила давняя злоба. – Это просто ужасно, что с нами сделали.

– Да, ужасно, – согласился Альтман. – Настоящий кошмар. К нам относились как к монстрам, способным на любое зверство. Все эти выдумки о жестоких гуннах… Большей частью их распространяли британцы, но и американцы тоже. Чудовищное нагромождение лжи.

– Бесстыдная ложь!

Старик оскалился, с трудом сдерживая злость. Альтман удивился и встревожился.

– Родина Бетховена! Родина Гёте! – с яростью добавил старик. – Будто бы мы убивали детей. Убивали женщин и стариков. Ложь, наглая ложь!

– Вы правы. Цивилизованные люди на это просто не способны.

Старик отвел глаза – его внимание опять приковал мир за окном. Казалось, он сдерживается из последних сил. Через мгновение он снова посмотрел на Альтмана.

– Ваш дядя преподавал английский язык. В реальной школе. Я учился у него.

– Правда?

– Превосходный учитель.

Альтман слегка откинулся на спинку стула.

– Неловко признаваться, но я никак не могу вас вспомнить.

– Вы младше меня. Мне пришлось покинуть реальную школу в тот самый год, когда вы поступили.

– Значит, мы не были одноклассниками?

Старик покачал головой:

– Мое имя ничего вам не скажет. Я видел вас в школе. Вот и все. На игровой площадке или в коридорах. Иногда вместе с вашим дядей.

Он улыбнулся – едва заметно, но при этом тепло.

– Я восхищался вами. Все говорили, что вы очень умны. Прекрасно успеваете по математике. И по английскому.

Старик протянул дрожащую руку к ложке, но тут же отдернул, точно боялся вновь оказаться в унизительном положении.

– По всем предметам, – добавил он.

Затем он снова посмотрел в окно и, слегка помедлив, взглянул на Альтмана.

– Мне семьдесят девять, – сказал он.

– А мне – семьдесят пять, но в нашем возрасте это небольшая разница. Мы с вами – два старика, вот и все.

Старик улыбнулся, но взгляд его оставался безрадостным, словно он тонул в море дурных, если не кошмарных воспоминаний. Альтман подумал, что он, конечно же, бежал в Америку в поисках земли обетованной, как и многие другие немцы в прошедшие десятилетия, – но не сумел ее обрести. Да, жизнь несправедлива. Вспомнилась латинская фраза, услышанная от отца – что-то из Горация: «Mutato nomine de te fabula narrator?» («Лишь имя стоит тебе изменить, не твоя ли история это?»)[34].

«Как это верно!» – решил он, припомнив собственное бегство из смертоносного водоворота.

Старик словно прочел мысли Альтмана или, по крайней мере, угадал их направление.

– Я не мог найти себе места после войны, – сказал он. – Повсюду царил хаос, множились беды. Не сомневаюсь, что вы помните эти времена.