Пришелец и красавица (СИ) - Смит Харпер - Страница 3

Мона, самая тихая из нас, сидела чуть в стороне, вышивая что-то мелким бисером на полоске кожи. Она заметила мой взгляд и мягко улыбнулась:

— Тарани сказала нам сегодня утром. У них с Рокаром будет ребенок.

Рокар, был умелым рыбаком и одним из главных добытчиков племени.

— Ва’тору стоит поторопиться. Вы же хотели одновременно забеременеть, — хихикнула Лайла.

Саманта смущенно опустила глаза, но не стала отрицать. Ва’тор, ее избранник, был полной противоположностью суровому Ро’кару — молодой, улыбчивый, по сути еще мальчишка в теле взрослого мужчины. Но они обе казались невероятно счастливыми.

Все они строили свою жизнь здесь, постепенно забывая Землю. У многих остались там родные и даже бойфренды. Первые месяцы были полны слез и истерик, но чем больше времени проходило тем тише и бледнее становилась их тоска по прошлому.

Женщины налаживали связи, пускали корни, создавали будущее. Их дети будут полукровками, новым народом, который будет принадлежать и Земле, и этой планете одновременно.

Меня охватило острое, болезненное чувство. Не зависть. скорее, отстраненность. Как будто я смотрела на теплый, светлый дом через толстое стекло, прижавшись к нему холодными ладонями. У них была любовь, поддержка, праздники, планы. А у меня… была хижина, в которой лежал человек, не желавший меня видеть. И дочь, которая была моим целым миром, и одновременно вечным напоминанием о другом мире, потерянном навсегда.

Я тихо отступила, чтобы меня не заметили. Мое настроение было слишком черным для их радости. Мне нужно было не праздничное платье, а ответы.

Я нашла Ри’акса у его хижины-лазарета. Он толок в ступе какие-то сухие коренья. Его хвост медленно вился за спиной, выдавая сосредоточенность.

— Ри’акс, — позвала я тихо.

Он поднял на меня свои глаза.

— Оливия, как Тоня?

— Хорошо, — я перехватила дочь поудобнее и решилась. — Ри’акс… как он?

Лекарь вздохнул, отложил пестик.

— Лихорадка спала, кости… срастутся. Но он очень слаб. Ему потребуется время.

— А почему… — я сглотнула комок в горле, — почему он не хочет меня видеть? И почему он никогда не говорит? Он немой от рождения или просто не хочет говорить?

Ри’акс долго смотрел на меня, его лицо было непроницаемым. Потом он медленно покачал головой.

— Оливия, я не могу тебе ответить. Это дело Торна. Если он захочет, чтобы ты знала, он сам тебе расскажет.

— Я не понимаю. Он всегда был рядом, помогал мне. Я просто хочу ответить ему тем же. — голос мой дрогнул.

— Иногда лучшая помощь — не помогать. У Торна свой путь, у тебя свой. Думай о дочери.

Хоть и Ри’акс говорил своим обычным мягким и спокойным тоном, но я уловила предостережение в его голосе. Не лезть. Поэтому я кивнула и пошла прочь.

Глава 5. Торн

Боль стала моим единственным спутником. Тупая, ноющая тенью, поселившаяся в правой стороне тела. Ри’акс заставлял меня двигаться каждый день, заставлял вставать и ходить по хижине, опираясь на палку. Каждый шаг был пыткой. Моя правая нога волочилась, плохо слушаясь, а левая рука безжизненно висела плетью.

Выходить из хижины я отказывался, пока не пришел Дарахо.

— Идем, это приказ.

Он помог мне дойти до костра. Казалось, вся деревня пялится на меня, едва волочащего ноги, как побитая собака.

— Кости срастаются, — сказал вождь, передавая мне похлебку. — Ты крепок, как скала. Еще немного, и будешь ходить почти как прежде.

Почти. Это слово висело в воздухе между нами, тяжелое и ядовитое. Я не буду как прежде. Воин, который хромает и не может держать копье? Который не может натянуть тетиву лука или закинуть сеть? Это не воин. Это обуза.

— Племя о тебе позаботится, — сказал он твердо, положив руку на мое здоровое плечо. — Ты спас двух женщин, мою к’тари. За это я обязан тебе жизнью. Ты достаточно сделал для нас, теперь дай нам помочь тебе.

Его слова обожгли меня раздражением. Помощь, подачка за былые заслуги. Я не старый и немощный, чтобы сидеть у огня и жевать чужую добычу, пока другие рискуют жизнью.

Я рванулся, пытаясь встать без помощи палки. Мир закачался, нога подкосилась, и я едва не рухнул в огонь. Дарахо подхватил меня, сильные руки удержали на месте. От стыда кровь ударила в голову.

“Не хочу так. Я воин” показал я ему жестами. Дарахо покачал головой:

— Больше нет. Но если хочешь помогать племени, работа всегда найдется. Женщины заготавливают лозу для корзин и циновок. Им нужны крепкие жгуты.

На следующий день я, ковыляя, пришел к месту под навесом, где обычно собирались женщины. Их смех и болтовня стихли, когда я появился. Они смотрели на меня, кто с любопытством, кто с жалостью. И то и другое было противно.

Лайла, самая мелкая из них, показала мне связки длинных, гибких стеблей и каменный нож. Нужно было очистить их от листьев и боковых побегов, а потом разделить на полосы.

Я сел на пень в стороне, положив нож рядом. Правой рукой я схватил пучок стеблей. Пальцы, привыкшие сжимать рукоять меча или древко копья, казались неуклюжими деревяшками. Левую рука слушалась плохо.

Я попытался прижать стебли к бедру и сделать рез ножом. Они соскользнули. Я стиснул челюсти, попробовал снова. Нож выпал из пальцев в пыль.

Тарани что-то шепнул Саманте. Смех, уже не веселый, а сдержанный, нервный. Мне почудилось, что они смеются надо мной. Над грубым великаном, который не может справиться с женской работой.

Ярость, черная и слепая, закипела во мне. Я схватил нож и с силой ткнул его в пучок лозы, желая не разрезать, а разорвать, уничтожить. Грубый стебель лишь надломился, нож соскользнул и острой гранью чиркнул мне по ладони. Выступила кровь.

Это стало последней каплей. Позор полный и абсолютный. Воин, искалеченный в честном бою с чудовищем, — это одно. Но взрослый мужчина, который не может выполнить простейшую задачу и режет себе руку, как несмышленый ребенок… Это невыносимо.

Я встал, отшвырнув нож и недоделанную лозу. Не глядя на женщин, я развернулся и заковылял прочь от деревни, в сторону леса. Мне было все равно, куда. Лишь бы подальше от этих взглядов, от этого смеха, от собственной беспомощности.

Я шел, пока боль в ноге не стала огненной, пока легкие не захрипели, как кузнечные мехи. Я рухнул на колени у старого, полувысохшего ручья, судорожно хватая ртом воздух.

— Торн?

Голос Оливи был тихим и ласковым, таким она говорила со своим детенышем. Я не обернулся. Сжал кулаки, впиваясь ногтями в кожу правой ладони, в свежую царапину. Уйди. Уйди. Не смотри на меня так.

— Я видела, как ты ушел, — она приблизилась, и я почувствовал аромат ее кожи. Самый сладкий и желанный во всем мире. — Дарахо сказал, ты помогаешь женщинам… Все в порядке?

Молчание. Я смотрел на темную воду в ручье, на свое отражение — искаженное, сломанное. Половину лица пересекал старый толстый шрам, он стягивал кожу на щеке и под глазом.

— Может, я могу помочь? — ее голос прозвучал совсем рядом. — Или просто посидеть с тобой? Не обязательно говорить.

Посидеть с тобой. Как с больным или с убогим. Как с тем, кто не может быть ни воином, ни даже корзинщиком. Горечь поднялась комом в горле. Я резко повернул голову, поймав ее взгляд. В ее глазах я увидел то, чего боялся больше всего: участие, заботу, нежность. И всю свою ярость, весь стыд, всю ненависть к этому жалкому состоянию, я выплеснул в один-единственный жест.

Я поднял правую руку — ту, что мог еще двигаться, — и отмахнулся. Резко и грубо, как от назойливого насекомого. Жест был кричаще ясным: Убирайся, оставь меня.

Она замерла. Ее глаза расширились, в них мелькнула обида. Мне тут же захотелось упасть перед ней на колени и молить о прощении, но я лишь отвернулся и уставился в воду.

Я слышал, как она постояла еще пару минут, а потом ушла.