Дорога к себе - Замятина Ольга Александровна - Страница 2

Сейчас меня никто не заставляет. А сама я не могу почему‐то сесть и начать играть. Я дала себе слово, что наконец все лето проживу без инструмента. Вот осенью решу, буду ли продолжать. Поэтому теперь будет странно сесть и начать играть просто так, для себя. Будто сама хочу.

В комнате тихо. Фортепиано молчит. Я иногда глажу его по блестящей крышке. Но открывать не спешу. Все. Я закончила. У меня и документ есть. С отличием, между прочим.

Папа никогда меня не понимал. Во время моих репетиций он смотрел в гостиной телевизор. Если мама говорила, что он «мешает ребенку готовиться к выступлению», папа молча надевал наушники. На концертах моих он, правда, появлялся, когда работа позволяла, и даже букеты цветов дарил. Но мне все время казалось, что ему там так скучно, что лучше бы он и вовсе на них не приходил.

Мама, напротив, жила всеми моими интересами. Вникала в конфликты с учителями, водила по врачам, мирила с подругами (в детстве, конечно). А еще она знала, что делать, если мне грустно. То печенье покупала шоколадное, мое любимое, то японские кроссворды, с которыми я отключалась на пару часов не только от проблем, но и от жизни.

А сейчас мама в больнице, мне грустно, но успокоить меня некому, и я хожу по комнате, как будто пытаюсь накрутить норму шагов. Раньше я этим увлекалась. Радовалась, когда набегало десять тысяч. Но если столько пройти по помещению в тринадцать квадратных метров, то, наверное, крыша съедет. Или голова закружится.

Когда становится совсем тоскливо, и телефон в сороковой раз показывает, что новых звонков и сообщений нет, я достаю шкатулку. Чуть ли не единственное, что меня сейчас как‐то радует. Тем более что печеньем и кроссвордами я уже так «наелась» за эти дни, что подташнивает при одной мысли о них.

Сейчас расскажу вам одну историю. Мне тогда было девять лет, мы с мамой гуляли по городу вдвоем, болтали, ели эскимо. Папа, как всегда, дома остался. Он с нами редко ходил. Не любил прогулки, по крайней мере, такие, спонтанные. Когда ходишь без цели, по настроению. Папе нужно, чтоб заранее было известно: с часу до трех – музей, с трех до пяти – кафе. А нам с мамой от такого плана сразу становилось не по себе. В общем, гуляли мы вдвоем.

Я увидела в витрине магазина необычные открытки и попросила маму зайти. Открыток было три, с каждой на нас с улыбкой смотрела полная девочка в короткой юбке, девочка чем‐то напоминала мою подругу Тасю.

– Ну давай! – сказала мама. – Только имей в виду: это антиквариат. Ни на что, кроме открыток, нам тут не хватит.

Мы зашли в маленькое помещение, забитое всякой всячиной, как антресоли в нашей старой квартире, из которой мы недавно переехали. Знаете, когда тут коробка с коньками, под ней ящик с елочными игрушками, а сбоку – плафон от давно выброшенной люстры.

– Добрый день! – с улыбкой поздоровался с мамой пожилой продавец в темном пиджаке и с неудовольствием посмотрел на меня. Видимо, он боялся подпускать к своим сокровищам детей.

Я не хотела его злить, ходила рядом с мамой и ничего не трогала. Вещи были старые, какие‐то потрепанные, выцветшие. Тарелка – с трещинкой, игрушечный заяц – с криво пришитым глазом, кофейная ложечка – такого размера, что, кажется, и кукле будет мала. Открытки, из-за которых мы вошли, вблизи оказались чересчур яркими и дорогими.

А потом я увидела шкатулку. Маленькую деревянную коробочку – чуть больше ластика. С ручкой, которую надо крутить, ухватив двумя пальцами. На крышке был нарисован нежно-желтый нарцисс, мой самый любимый цветок.

– Можно? – спросила я маму шепотом.

И она кивнула:

– Ну, конечно. Только аккуратно.

Я взяла шкатулку, и она уютно устроилась в моей ладони. Ручка была прохладная и крутилась легко. Когда заиграла мелодия, мне показалось, что антикварный магазин изменился. Стал теплее и уютнее. Даже настороженный продавец, будто случайно остановившийся в метре от нас, показался милым старичком в пиджаке цвета горького шоколада.

Звучала «К Элизе» Бетховена, моя любимая мелодия. Я играла ее год назад на конкурсе. Ничего тогда не выиграла, но была довольна собой. Я понимала, что мне дали сложное произведение, и я с ним справилась. Удивительно, что не возненавидела его после стольких недель репетиций. С тех пор я иногда слушала эту мелодию на телефоне. Или просила маму включить ее, когда мы ехали в машине.

А теперь я держала шкатулку в руках, смотрела на цветок, искусно нарисованный на крышке, и крутила ручку оборот за оборотом. Долго, наверное, крутила. Мама меня не останавливала. И продавец тоже.

Когда я наконец положила коробочку на полку – между высоким подсвечником и хрустальной пепельницей, – мама все поняла. Она молча изучила цену, приклеенную к донышку, и вернула шкатулку на место.

– Пойдем, – сказала она еле слышно.

Я кивнула и последовала за ней к выходу. Но потом, не удержавшись, еще раз перевернула шкатулку и взглянула на ценник.

Всю оставшуюся прогулку я только и думала: «Как же это возможно? Как такая маленькая вещь может стоить целых тринадцать тысяч?»

Запись 2

Символ

Возвращаюсь к дневнику. Надеюсь, вас не очень раздражают карандашные записи в начале каждого разворота. Раньше они были важны для меня, я хотела сделать что‐то стоящее в жизни. Больше не хочу. Ничего не хочу.

Мама в реанимации, и я так давно не слышала ее голос, что это странно. Она очень общительная. Всегда что‐то говорит, когда бывает дома: болтает со мной, разговаривает по телефону, напевает песенки. Даже во сне порой бормочет, я сколько раз слышала. Мне не представить, что вот уже вторую неделю мама молчит.

А что, если горло, губы и язык отвыкнут от речи? Или мозг? Ведь он тоже работает, когда человек говорит. Я очень хочу ее навестить, просто рассказать что‐то интересное. У меня, правда, не происходит ничего, но я бы сочинила. Или почитала ей книжку. У нас есть любимые с детства. С моего, конечно. Например, «Эмиль из Лённеберги». Там так смешно, что даже тяжелобольные, мне кажется, могут повеселеть. Или я бы сидела и крутила ручку музыкальной шкатулки. Кстати…

После того случая в антикварном магазине я все думала о шкатулке. Вроде я ребенком совсем была, но все‐таки почувствовала, что между мной и этой вещью есть какая‐то связь. Мне очень хотелось, чтобы она была моя. Я даже о первом смартфоне так сильно не мечтала, как о ней. А это было, поверьте, желание невероятной силы.

– Понравилась? – спросила мама, когда мы вернулись домой.

Она не уточнила, о чем спрашивала, но я, конечно, сразу поняла.

– Очень! – сказала я.

Просить эту вещь я не собиралась. Тринадцать тысяч для нас были огромной суммой.

Через два месяца, на день рождения, я ждала наушники. А мама подарила мне шкатулку. Я ахнула, увидев нарцисс, цветущий на гладкой деревянной крышке, и глупо проговорила:

– Она же стоила тринадцать тысяч!..

– Ну что ты! – улыбнулась мама. – Мне сделали огромную скидку. Это была цена… для туристов.

А потом они с папой ругались на кухне. Я так поняла, что мама купила мне шкатулку, не посоветовавшись с ним, заранее зная, что он не согласится. Я стала крутить металлическую ручку – полилась музыка, и все другие звуки перестали существовать.

– Папа, есть что новое? – спрашиваю я опять.

Он молча мотает головой и уходит жарить котлеты. А я закрываюсь в своей комнате, беру шкатулку, глажу ее по покатым бокам, а потом начинаю вращать ручку. Нотки сыплются медленно, будто нехотя. Одна за другой. Как первые капли дождя из созревшей тучи. Но потом они набирают скорость. Звучат все быстрее и быстрее. Все дружнее, кучнее, все чаще. Я закрываю глаза, чувствую, как слезы зарождаются где‐то внутри меня, готовые выплеснуться в этот мир вместе с музыкой. Ручка все крутится. И мысль в голове тоже крутится: «Мама. Как же мне тебя не хватает!»