Дипломатия броненосцев (СИ) - Оченков Иван Валерьевич - Страница 60

Австрию представлял престарелый и баснословно богатый князь Павел Антон Эстерхази, прославившийся в свое время тем, что ездил на прекрасном жеребце венгерской породы, подкованном серебряными подковами. Причем одна из них, как правило, была плохо прикреплена и регулярно терялась, отчего за князем постоянно следовала толпа желающих заполучить столь ценный сувенир.

От Пруссии прибыл наш с Сашкой кузен — Фридрих Вильгельм Прусский — сын дядюшки Вильгельма и соответственно племянник нынешнего короля. [1] В отличие от своего отца он слыл записным либералом.

Были еще представители Бельгии, Дании, Неаполя, Бразилии, Турции, Персии и даже папский нунций монсеньор Флавио Шаги. Зная отношение православных к католикам, московская полиция очень опасалась повторения инцидента с каретой английского посланника, но, к счастью, все обошлось.

Но больше всех удивили сардинцы. Мало того, что приехала неожиданно большая и весьма представительная делегация во главе с самим Кавуром, так с ними прибыл еще и известный композитор Джузеппе Верди с партитурой только законченной (злые языки говорили, что маэстро дописывал ее прямо в пути) оперы «Воля небес».

Я, признаться, к тому времени успел позабыть о нашем договоре с музыкантом, а вот тот напротив, все отлично помнил, вдохновенно взялся за дело и выдал, в стиле еще не родившихся Туликова и Мурадели, [2] на-гора музыкальное произведение к предстоящему торжеству. Отказывать маэстро (и спутнику сардинского премьера) было неудобно. Так что труппе Императорского Большого театра пришлось срочно разучивать новые партитуры в не совсем еще восстановленном после пожара 1853 года здании. [3]

Премьера состоялась за день до коронации, а высокопоставленных особ, желающих во что бы то ни стало попасть на нее, было столько, что пришлось ужаться даже императорской фамилии, и все Романовы собрались в одной ложе. Мое место было рядом с августейшей четой по правую руку от Сашки, что все присутствующие оценили как высочайшее доверие между братьями.

Первый акт подходил к концу, когда к нам в ложу тихонько пробрался недавно получивший флигель-адъютантский аксельбант ротмистр Конной гвардии Петр Шувалов и что-то горячо зашептал государю на ухо. Поначалу тот даже немного нахмурился, поскольку не любил, когда ему мешали, но потом воодушевился и в порыве чувств на весь зал крикнул — Браво!

Все вокруг, разумеется, поддержали своего императора громкими и продолжительными аплодисментами, переходящими в овацию.

В антракте Александр рысью рванул в буфет, где распорядился подать шампанского.

— Что празднуем, Саша? — с улыбкой спросил я, принимая бокал от мундшенка.

— Турецкую контрибуцию! — выпалил брат, после чего залпом осушил свой фужер.

— Прекрасный повод, — кивнул я, пригубив не слишком любимую мной «Вдову Клико».

— Ты не понимаешь! Первый транш пришел. Только вообрази, целых сто миллионов франков! Я, признаться, до самого последнего момента не верил, что османы раскошелятся, а тут… брат, только вообрази, что это значит и какие перспективы открывает?

Догадаться было нетрудно. Выплата контрибуции разом решала значительную часть наших экономических проблем, укрепляла курс рубля и ценных бумаг. В конце концов, повышала престиж России ничуть не меньше, чем все громкие победы и позволяла начать столь необходимые реформы.

— Даже не знаю, чем тебя наградить, — взволнованно проговорил Александр. — Хотя нет, знаю!

— Боюсь даже предположить, — улыбнулся я.

— И не надо, будет сюрприз!

Надо сказать, брат не поскупился. Вышедшие на следующий день после коронации газеты одна за другой перепечатали списки пожалований, начинавшихся с моей скромной персоны. Великому князю Константину Николаевичу за беспримерные труды по защите Отечества — двадцать миллионов франков в известной монете. Ни много ни мало, а 1,5 % от суммы всей контрибуции разом (и даже чуть больше, считая от 1,3 млрд). Плюс были еще выплаты в почти пять сотен тысяч рублей за призовые. И хотя значительную часть последних я пожертвовал в эмеритальную кассу и фонды, занимавшиеся вспомоществованием вдовам и сиротам, в тот момент я стал одним из богатейших людей империи. А с учетом попавших под мое управление дублинских фунтов, общая сумма в моих руках составила внушительные 12 миллионов рублей.

— Позвольте поздравить ваше императорское высочество с монаршей милостью, — с поклоном встретил меня Меншиков.

— Благодарю, Александр Сергеевич. Но я слышал, и ты без наград не остался?

— Его величество чрезвычайно добр ко мне, — самодовольно улыбнулся опытный царедворец, получивший помимо всего прочего украшенный бриллиантами портрет императора для ношения на Андреевской ленте.

— Вот сейчас и посмотрим, заслужил ли ты.

— Вы верно об училищах? — ничуть не смутился старый лис. — Будьте покойны, с ними настолько все хорошо, что я взял на себя смелость пригласить его величество для ознакомления с новым учебным заведением, в надежде, что государь соизволит дать ему свое имя.

— Александровское ПТУ? — хмыкнул я. — Отчего бы и нет…

— Если ваше высочество позволит высказать мне свое мнение, — неожиданно начал московский генерал-губернатор, — мне хотелось бы его предостеречь.

— От чего?

— Еще раз прошу меня извинить, но… вы не о том беспокоитесь. Училища, дороги, заводы, — это все, конечно, важно. Но с ними могут справиться люди меньшего, так сказать, калибра. А перед вами стоят куда более масштабные задачи, противостоять которым будут…

— Кто?

— Все! Одни из зависти, другие из ненависти, третьи из чувства противоречия.

— Ну это, положим, не новость….

— Подождите, Константин Николаевич. Вы помните начало кампании в Крыму? Став главнокомандующим, я вдруг в какой-то момент ощутил, что совершенно перестал получать поддержку даже от тех, кого считал своими друзьями. Ни пополнений, ни пороха, ни иных припасов… да, потом прибыли вы и сумели все исправить, ломая подчас через колено! Но знаете, отчего я не получал поддержки?

— И почему же?

— Покойный государь твердо обещал мне, что если я скину союзников в море, он пожалует мне чин фельдмаршала. И вот этого мои «друзья» вынести не смогли! Вы же уже сейчас добились больше, чем кто-либо до вас, не исключая и членов правящей фамилии. Помяните мое слово, этого вам не простят!

— М… что же ты предлагаешь?

— Не останавливайтесь. Идите на пролом, не жалея, если придется, ни железа, ни крови!

— Как ты сказал? — удивился я, припомнив знаменитую, но еще не сказанную Бисмарком фразу. [4]

— Да-с, именно так, — горячо повторил светлейший, — Ни железа, ни крови!

Примечания

[1] Известен как Фридрих III — король Пруссии и второй император Германской империи. Из-за болезни царствовал всего 99 дней (с 9 марта по 15 июня 1888 года)

[2] Серафим Туликов и Вано Мурадели — советские композиторы, запомнившиеся созданием популярных песен, а также музыкальных произведений к знаменательным датам. По меткому выражению Никиты Богословского могли писать музыку даже на тексты официальных сообщений ТАСС.

[3] Здание Императорского Большого театра уничтожено пожаром 11 марта 1853 года и восстановлено по проекту главного архитектора Императорских театров Альберта Кавоса. Открытие театра приурочили к коронации императора Александра II.

[4] Впервые эта фраза прозвучит в 1862 году на заседании бюджетной комиссии в Пруссом парламенте.