Петля (СИ) - Дмитриев Олег - Страница 13

— Я иду в деревню. Мой дом — третий отсюда. Поживу некоторое время и уеду, — сообщил я куче хвороста. Которая, кажется, целилась в меня из обреза. И молчала.

— Петелин моя фамилия, — как-то больше ничего на ум не пришло. Но, наверное, угадал. Потому что из-за саночек донёсся звук, с каким отец переламывал стволы, чтобы достать патроны.

— Подойди ближе, милок, — прозвучало оттуда. Голосом, который мог принадлежать кому угодно: мужчине, женщине, любого возраста. Если надеяться на то, что говоривший был живым. Или всё-таки была?

Я осторожно, не пряча рук, которые начинали подмерзать, шагнул на голос. И через пять шагов остановился, глядя на неожиданную картину.

Санки стояли, как влитые, зарывшись носом в снег, под наст. Одна верёвка, старая, пеньковая, кажется, перетёрлась и лопнула. Попытки тянуть за оставшийся хвост повернули морду влево, где она, видимо, за что-то зацепилась там, под настом. И, кажется, намертво. И от одного этого слова в голове вдруг стало как-то прохладно.

За санками лежал… хотя, пожалуй, всё-таки лежала… Фигура. Более верно идентифицировать её я не смог. Старые чёрные валенки с кожаными задниками на пятках, ватные штаны защитного цвета, серая телогрейка, такой же серый шерстяной платок, намотанный от плеч до самых глаз. И вытертая плешивая ушанка из кроличьих шкурок. Тоже серая, но чуть посветлее.

— Я могу Вам помочь? — природная деликатность и стремление не лезть не в своё дело прорезались неожиданно.

— Откель же мне знать? Может, и можешь, — фигура, кажется, усмехнулась. И охнула, пошевелившись.

— Нога или спина? — как прорезались, так и обратно зарезались. Но это была нужная и важная сейчас информация. Значит, её нужно было добыть.

— Нога, будь она неладна. Напугал ты меня, милок, вот и подвернулась, — недовольно пробурчал серый платок.

Ни Луны, ни звёзд по-прежнему не было. Была темнота, густая и пустая. И тени под ногами я уже не видел. Наверное, архангел со свечкой улетел дожидаться меня ко Вратам Рая. Долго ему придётся ждать…

— Я попробую откопать и стронуть санки. Если получится — сможете подняться на вязанки?

— Попробую. Не «выкай» мне, непривычно, — и она снова охнула. Или он?

Я скинул рюкзак, открепил от него дурацкую сборно-разборную лопатку-МФУ, которая могла быть пилой-ножовкой, топором, ножом, свистком и огнивом, и наверняка каждое воплощение было бы значительно хуже нормальных топора или пилы. Но сейчас так модно было: чем больше, шире функционал, тем дороже можно продать вещь. И плевать, что те волшебные опции вряд ли понадобятся хоть раз в жизни.

Лопатка предсказуемо спасовала перед снегом. Таким совочком только в песочнице куличики лепить. Поэтому я натянул перчатки и разгрёб снег и наст ими. И нашёл сухой стебель лопуха-репейника, толстый, в три пальца, который и затормозил движение. Толкнул санки назад. Без толку. Попробовал подрубить. Лопатка неожиданно порадовала, оказавшись довольно острой и крепкой. Сухой полый стебель был твёрже, чем я предполагал, но против железки, пусть и китайской, конечно, не роля́л. После этого санки чуть откатил назад, упершись спиной в снег. Достал из рюкзака моток паракорда, толстого, в палец, и смастерил новые поводья, отложив с запасом, чтоб можно было не опасаться, что санки станут постоянно наезжать на пятки. Это было неприятно, с детства помнил. Тащишь, бывало, с лесу хворост так же примерно, а они прямо норовят, гады, за валенок сзади цапнуть. Валенок мягкий, ахиллово сухожилие внутри него чуть потвёрже, но против железки… Ну да.

Сложив петли привычно, так, чтобы на груди они расположились крест-накрест, не врезаясь в плечи, обернулся.

— Можно ехать.

Владелец транспорта и груза опёрся на правую ногу, оберегая левую. При движении под поло́й ватника что-то блеснуло. Стволы обреза? Но откуда свет, на небе ж по-прежнему ничего? В правой руке, в старой армейской «трёхпалой» рукавице появился не то посошок, не то костылик странной формы. Опираясь на него, фигура завалилась прямо на вязанки хвороста, ёрзая и охая на них, пытаясь, наверное, устроить больную ногу половчее.

— Ну, поехали, что ли… Петелин, — донеслось сзади. Тон, каким это было произнесено, чем-то зацепил. Но чем, я понять не смог.

Под ногами будто бы опять появилась тень. Ну, или просто зрение как-то перестроилось, привыкло к темноте, пока копался и разбирался с узлами и петлями. Не обращая внимания на это, не оглядываясь в поисках ангелов со свечками за спиной, я приналёг, наклонившись вперёд. Не забыв предварительно сложить остаток паракорда, старую верёвку и недолопатку. Да, хозяйственный. Да, можно было и бросить. Но если можно было не бросать — я не бросал.

В горку тянулось с напрягом, но вполне посильно. Когда одолел подъём, стало легче. Шёл размеренно, не давая полозьям застревать и «прилипать» к снегу. Отец так учил: «тянешь что-то зимой — лучше медленнее, но постоянно. Каждое усилие, требуемое для того, чтобы стронуть остановившиеся саночки, крадёт силы. А сколько их понадобится и когда — поди знай, штопанный рукав». Потом, кажется, у Джека Лондона читал что-то подобное. Удивился ещё, помню. Казалось бы — где мы, а где Клондайк с Аляской? А физика и народная мудрая хитрость везде работают одинаково.

— Куда едем? — тоном прожжённого таксиста поинтересовался я.

— По левую руку пятый дом, туда рули, — отозвались сани. Странно, но ни пол, ни возраст по этому голосу определить пока так и не выходило.

Следы валенок и полозьев означенный маршрут подтверждали. Правда, как я ухитрялся их различать — не было идей. Наверное, тот самый обман зрения. Ну не архангел же за плечами?

Снег перед калиткой был расчищен. И уложен в сугробы, высотой больше, чем забор из стандартного штакетника. Такие площадки перед домами в моём детстве называли палисадниками. В него, в палисадник, я и вкатил саночки, подтягивая тросы так, чтобы не своротить ни калитку, ни напряжённо замершую фигуру на вязанках хвороста. И только сейчас вспомнил про лютые сказки тех полоумных немцев, братьев Гримм, которые совершенно точно нельзя было по моему мнению давать читать детям. Как, впрочем, и наши, русские народные, где постоянно кто-то кого-то жрал, расчленял или норовил сварить в кипятке. Хотя, наверное, так нас готовили к суровой правде бытия наши далёкие предки.

— У крылечка останови, — не то попросил, не то повелел голос. Я послушался. Куда б я делся?

— Благодарю, мил человек, за подмогу. Домой-то доберусь теперь уж. А ты как ночевать будешь? — интереса в вопросе не было. Как и привычной ни к чему не обязывающей вежливости. Было что-то другое, но что именно — понять снова не вышло. Наверное, то самое, что зацепилось в мозгу в прошлый раз.

— Хотел лом или монтажку спросить. Замок сверну, печку растоплю, к утру согреюсь, — спокойно ответил я, глядя за тем, как осторожно, помогая себе батожком-костыликом, спускалась фигура с воза.

— Вам, городским, лишь бы ломать, — сварливо отозвалась она. — Двор-то обойди, да двёрку там открой. Или по снегу на крышу двора поднимись да разбери легонько справа. Внутрь-то проберёшься, а потом поправить несложно будет.

— Спасибо за науку, — чуть склонил голову я. Удивляясь, что сам до этого не додумался.

— Какая там наука, баловство… Печку прежде, чем топить, заслонку пошеруди сильнее, на всю длину. Осенью листьев нанести могло, зимой снегу. Намёрзнет там — угоришь сто раз, пока растопишь-то, — продолжал выдавать ценные указания странный сосед. — Хотя намерзает-то, если тёплая труба была перед снегопадом… Твоя-то когда топилась последний раз? Давно, поди?

— Давно. Лет сорок назад, — на этих словах голос мой неожиданно дрогнул. И щека. И внутри что-то, возле сердца.

— Эвона как… Гляди, коли начнёт дым внутрь-то валить — не сиди дурнем там, или на двор иди ночевать, в сене. Или сюда. Если уж совсем прижмёт, — последняя фраза прозвучала как-то очень нехотя. Люди, жившие в одиночестве, редко любили гостей, тем более нежданных.