Петля (СИ) - Дмитриев Олег - Страница 19

— У них был большие дома в Бежецке, в Калинине. Вроде как даже в Ленинграде. А потом их не стало, — грустно закончила мама.

— Умерли? Болели? — Миша, маленький Миша, пытался понять процессы, о которых очень многие взрослые не имели ни малейшего представления. И пробовал объяснять непонятное понятным, как все дети делают.

— Да, сынок, умерли. Тогда много кто заболел. И умер, — кивнула мама. — А этот дом через прогон построил один из рабочих прадедушки. Он успел спасти маленькую Дуняшу и совсем немного из вещей, памяток родительских. Ночью, она говорила, вывез сюда. А наутро дом сгорел дотла. Остались только фотокарточки эти, да рассказы маленькой девочки, которой в деревне никто не верил. Что у неё была своя собственная маленькая лошадка-пони, что платьев с кружевами было полных две комнаты. Иван Силантьевич-то, тот, кто сюда привёз её, говорил деревенским, что это племянница его, из-под Калязина. Говорил, скарлатиной хворала, да вишь ты, умишком-то малость повредилась, сочиняет небылицы всякие. А, бывало, выпьет лишнего, сядет рядом с ней, по волосам девочку гладит, плачет и сам небылицы рассказывает. Как с отцом её, Романом Дмитриевичем, в Париже бывал, в Вене, какие там фабрики да заводы справные, и что коли б не чертовщина эта красная, то Гневышевы бы в Бежецке ещё лучше выстроили.

— Лена, — предостерегающе сказал отец.

— Да, Петя, да. Шутил так тот дяденька, Иван Силантьевич, Миша. Сам же знаешь, вон, дядя Коля, сосед, как напьётся — сперва песни орёт, а потом плетёт чего ни попадя, или под забором валяется, — опомнилась мама.

Мишутка важно, по-взрослому, кивнул. Пьяных он не любил и боялся. В них как-будто души не было, словно что-то чёрное и страшное рвалось изнутри. Папа никогда пьяным не напивался, чтоб на ногах не стоять.

— А потом бабушка в Бежецк в школу уехала, а оттуда в Ленинград, его тогда Петроградом назвали. Комиссаром стала, на важной должности. Говорят, сам Сталин ей орден вручал.

Маленький Миша Петелин ахнул. Сталина он видел на большом портрете в доме культуры. И знал, что главнее него только Ленин, головастый дяденька с хитрыми глазами, который в букваре был нарисован в начале.

— А сюда не приезжала больше. Сейчас, вроде как, в Калинине где-то служит, но точно не знаю я, — вздохнула мама. — Нету адреса у меня, и писем мы никогда не писали ей. Говорили, маму она сюда маленькой совсем привезла в тридцать шестом году, ночью. Да у дочки того самого Ивана Силантьевича и оставила, в том самом доме. Дочка её, мама моя, твоя бабушка Лида, здесь выросла, здесь замуж вышла за дедушку Стёпу, вон они.

На фото размером покрупнее стояли рядом видный и весёлый мужчина с широкой светлой улыбкой и стройная женщина. Оба с бантиками на груди, какие на Первомай носят. У мужчины на кителе орденские планки, фронтовик, значит. И руки правой нет. У женщины глубокие морщины, какая-то медаль на груди, а в глазах счастье и любовь. Те самые, что и на предыдущей старинной фотокарточке. На её долю явно выпало много испытаний. Но она прошла их с честью. Став мужу правой рукой, вместо той, что на войне оторвало фашистской миной. Эту историю помнили и я, и маленький Миша.

— Дедушка Стёпа этот дом выстроил, в нём и я родилась, и тётя Таня. Она сейчас в Хабаровске живёт, далеко. Вот мы с ней маленькие.

На этом фото, уже цветном, где-то на солнечном юге, среди белых камней и зелени стояли Степан и Лидия, обнимая двух веснушчатых девчушек с выгоревшими волосами. Тремя руками на двоих.

— А в том доме, через прогон, давно никто не живёт. И стороной обходят. И ты к нему не ходи, — неожиданно твёрдым голосом закончила мама. Мишутка кивнул.

А я смотрел на стену с фотографиями. Прокручивая в голове привычно всю полученную информацию, совмещая её с имевшейся, заполняя ей пробелы-лакуны. И думал. Сильно думал.

Глава 9

Первая петля

— Мама, а можно я на лежанке лягу сегодня?

— Ты что, дед старый, чтоб на печи спать? — с улыбкой спросил папа.

— Ну-ка дай лоб пощупаю. Ты не заболел ли, сынок? — встревожилась мама.

Она всегда так делала. Чуть что — ладонь на лоб и настороженный взгляд мне в глаза. До тех пор, пока узнавать не перестала.

— Нет, я здоровый. Просто завтра в садик не надо, вот я и решил на печке, — логично, как только трёхлетние и умеют, пояснил Мишутка. И, как иногда бывает, совершенно непонятный довод сопротивления не встретил. Папа помог забраться по лесенке наверх и принёс из моей горенки одеяльце. И мою подушку. С зайкой.

— Доброй ночи, дитятко, сладких снов, — мама поднялась, поцеловала в лоб и поправила свёрнутый тулуп с краю, чтобы я не скатился ночью во сне.

Она всегда так называла. А я звал так Петьку, пока он в первый класс не пошёл. И потом иногда тоже, но уже в шутку. Алина звала сына спиногрызом. Говорила, что тоже в шутку.

Маленький Мишутка крепко обнял спасённую из садика наволочку. Прижался румяной щекой к другой, точно такой же, на подушке, которую принёс папа. И, кажется, заснул мгновенно. А Миха Петля, если можно так сказать, никак не мог сомкнуть закрытых глаз. Продолжая безуспешные попытки анализа и сопоставления. То, что случилось сегодня, в мою картину мира не помещалось. Нет, в жизни бывали, конечно, вещи и события, слабо поддававшиеся логическому объяснению. Но такого — никогда. И ни с кем, насколько я знал. Ну, если не принимать во внимание бесчисленные книги жанра про попаданцев, который люди «знающие» считали фантастикой самого низкого пошиба, а люди с меньшими претензией и самомнением читали с большим удовольствием. Я тоже полюбил такие в последнее время. Интересно было узнавать про то, как наши современники попадали в прошлое, обладая знаниями будущего. Кто-то Гагарина спасал, кто-то Горбачёва и Ельцина убивал с особым цинизмом, некоторые учили далёких предков, первых Романовых или даже Рюриковичей, Родину любить. Один хирург-травматолог, помнится, и вовсе организовал социализм с человеческим лицом на территории от Гренландии до Ирана и от Монголии до Великобритании. Но то были сказки, выдумка. А наволочка под щекой была настоящей, тёплой и мягкой. Как губы мамы на лбу. Как тепло старой русской печки.

Мыши шуршали под обоями. Иногда пощёлкивали, остывая, колосники. Родители сперва переговаривались в горнице, а потом перестали — уснули. Мишутка всегда слушал перед сном еле слышный шёпот мамы и неразличимый низкий голос отца, пытаясь разобрать хоть слово. Но никогда не получалось, и приходилось додумывать-фантазировать, о чём они могли говорить друг с другом перед сном. Каждый вечер. Находя друг для друга и слова, и время. Не то, что некоторые…

Сон оборвался внезапно.

Только что я бегал с мамой и тётей Таней по тёплому песку вдоль ласкового моря. Нам было лет по восемь, и мне, и им. И нас не заботило то, что мы с тётей ни разу в жизни друг друга не видели, и что моя мама вдруг стала мне ровесницей. Мы бежали, поднимая тучи брызг, хохоча во всё горло от переполнявшего нас счастья, такого одинакового, какое бывает только у детей.

И вдруг — бац! Словно кто-то перелистнул страницу или переключил телеканал. Или стянул резким рывком тёплое одеяло. Или открыл крышку гроба. Хотя, скорее закрыл.

Над головой были тёмные доски потолка. Справа уходила в него печь. И тишина, глухая, давящая на уши, как в скоростных лифтах, которые я так не любил.

Я лежал, покрывшись холодным по́том. Не имея сил ни шевелиться, ни, кажется, даже думать. И смотрел на чуть колыхавшуюся паутину, покрытую пылью, возле печной трубы. Тёплый воздух поднимался к потолку, двигаясь медленными волнами, которые и покачивали еле заметные нити. Паука на них не было. В доме, который сорок лет стоял пустым, вообще никого живого не было. До вчерашнего вечера.

Мысли о физике и движении воздушных масс, привычные, понятные, объяснимые, как-то раскачали сонный разум. И вслед за ними потекли другие. От привычного и понятного далёкие.