Петля (СИ) - Дмитриев Олег - Страница 38

— Я бы океан выбрал. Лесоповал, конечно, в плане физкультуры тоже очень хорошо, но есть пара нюансов, — задумчиво проговорил я.

— Точно. И комары, пара миллиардов, — серьёзно кивнул Иваныч. — Да злые, как собаки. Я рассказывал, как мне приятелю слепень ключицу сломал?

— Было дело, — усмехнулся я. Историю о том, как он прихлопнул слепня на плече у друга, мы слышали раз триста. Только весло, которым был убит кровопийца, в разных версиях оказывалось то деревянным, из доски-сороковки, то дюралевым, от байдарки.

Мы посидели ещё около получаса, но оставшаяся часть совещания была больше похожа на обмен слухами и воспоминаниями. И меня не покидало ощущение того, что оба они, и Стас, и Иваныч, смотрели на меня как-то радостно. Как на друга, что пошёл на поправку после тяжкой болезни. Тот, за которого они долго переживали, но ничего не могли сделать, кроме того, чтобы дождаться исхода. И вот кризис миновал. Сделав Петлю обратно.

В окнах, выходивших на проспект, горел приглушённый свет. Сын, наверное, читал или смотрел кино. В комнате, которая раньше была моей. Я чаще всего читал. В книжках было интереснее и гораздо спокойнее, чем за окном. Даже в самых страшных.

Зайдя во двор, увидел, как моргали голубоватым родительские окна. Мама и папа всегда по вечерам смотрели телевизор вместе, и привычно выключали свет в комнате, чтобы «не садился кинескоп». То, что в телевизорах давно не было кинескопов, им ничуть не мешало. Наши люди не из тех, кому мимолётные новшества прогресса могут сломать старые привычки, отточенные десятилетиями.

Я открыл дверь своим ключом, привычно придерживая ручку, чтобы не звякула. Вошёл в тёмную прихожую. И увидел ботинки отца, с каблуками, стёсанными с внешней стороны, и сапоги мамы, у которых «пятки» были стоптаны внутрь. И рядом какие-то модные кроссовки сына, похожие на яркие лапти. И осел на пуфик у двери. Пытаясь сморгнуть слёзы. Потому что в доме пахло шарлоткой, маминой, с корицей. Слева было тихо, и только мягкий оранжевый свет пытался пробраться из-под высокой белой двери из комнаты сына. И моей. А справа звучали голоса. Один высокий, шёпотом, а второй низкий, но слова были неразличимы. Я поднял руку и укусил себя за правую кисть, едва не порвав сухожилие указательного пальца. Было больно. Снаружи. Но невозможно, небывало хорошо внутри. Чудо? Пёс с ним, пусть чудо. Пусть иллюзия, миф, морок, какой-то альтернативный слой одного из триллионов слоёв пространства вариантов. Но я был именно в нём. И я был счастлив, как никогда.

— Лен, гляди-ка, сын пришёл! И сидит впотьмах, как сыч, глазами хлопает. Ты выпивши, что ли, Миш? Эй, да что с тобой? — с каждой следующей фразой из голоса отца пропадал юмор, сменяясь настороженностью. Выскочила из комнаты мама.

— Миша, Миша! Ты что? Ты не заболел? — она во всей возможной и доступной возрасту поспешностью подбежала ко мне. И положила ладонь на лоб. Заглядывая в глаза с привычной тревогой.

Я резко закинул голову, чтоб не дать выкатиться слезам. И долбанулся затылком о стенку прихожей.

— Сын! В чём дело⁈ — от такого голоса отца, бывало, массовые драки прекращались. И начинались. Цеха начинали и заканчивали работу.

А я не мог сделать ничего. Ни встать, ни обнять их, ни объяснить, что со мной. Ни им, ни себе. В моей жизни никогда не было столько счастья разом. Именно мне — и так много.

— Бать, ты чего⁈ — сын подлетел под рукой мамы, правой рукой тут же скользнув к шее под челюстью и положив два пальца на сонную артерию, а левой обхватив запястье.

Он поступал в Первый Мед, на доктора. И в том, что он точно поступит, моих и Стасовых заслуг не было. Ну, может, кроме какой-то административно-бюрократической хреноты. Но он об этом никогда не узнает. Зачем?

— Что с рукой, пап? Дед, неси перекись и бинт! — ох, а голосок-то в деда, ты смотри. А раньше, бывало, то тянул по-пижонски, молодёжно-манерно, то через губу говорил, вроде как одолжение делал. Молодость, куда деваться, сам таким был, да кабы не хуже ещё.

— Так, ша! — вернулась ко мне способность говорить. И дышать. — Отставить перекись и бинт. Мама, вставай, береги колени, Петя, помоги бабушке. Ставим чайник. Надо бы кофе попить срочно.

— С коньяком? — эту шутку папа знал. Он её, кажется, и придумал.

— Без! — привычно-решительно отрубил я.

— Без коньяку? — будто бы даже огорчился он, продолжая семейную хохму, которую знали отлично и его жена, и внук.

— Без кофе!

Мы сидели за столом на кухне, под большим жёлтым абажуром. С которого мама раз в две недели всегда снимала тканый чехол и стирала его, в раковине, руками, с коричневым хозяйственным мылом. Как и когда он сменялся на новый, я никогда в жизни не задумывался и не замечал. Я много о чём не задумывался и много чего не замечал. Раньше. Сейчас уже значительно меньше. А начал давно. Как сейчас помню красное лицо соседки тёти Клавы, у которой наивный сероглазый Мишутка спросил: «А почему у вас абажур такой грязный и засаленный? У вас мыла что ли нету?». И неловкость, что предсказуемо возникла, вызванная этим вопросом младенца. Хоть мне и было тогда, кажется, лет восемь уже. Мама потом научила: если видишь, что где-то что-то не так — сперва спроси у меня или папы, но аккуратно, так, чтобы никто не слышал. Я долго возмущался: а чего молчать-то? Они живут, как в хлеву, а мне — стесняйся⁈ Но мама, а следом и папа, объяснили смысл народной мудрости об актуальности своего устава в чужих монастырях. И о том, что все люди разные, но все зачем-то нужны Боженьке.

Про Боженьку у меня с самого детства были вопросы, много. Ответов мало было, зато вопросов — хоть косой коси. Ничего, в принципе, с тех пор и не поменялось. Кроме того, что деревья стали ниже, двери — не такими тугими и страшными, а некоторые Мишутки научились менять прошлое. Ну, с кем не бывает?.. Да ни с кем.

Об этом я думал, но как-то фоново, опосредованно, сидя за столом. С сыном, мамой и папой. Которых я давно похоронил.

— Ты начни уж с чего-нибудь, Миш, — настойчиво попросил отец. — А то говорят всякое. То ты к колдуну какому-то языческому в республику Марий Эл ездил, то доли в бизнесе переписываешь.

Ого, похвальная осведомлённость. А вот фонетика та самая, привычная: «бизнес» он говорил через «Е».

Мама тем временем настойчиво совала Петьке пузырьки с йодом и зелёнкой, по очереди. Тот вежливо их принимал и ставил рядом с собой на край стола. Там и ватных палочек уже набралось с пяток. А я продолжал время от времени слизывать капли крови с прокушенной правой руки. Зализывая раны. И кровь уже почти не текла.

— Да что за муха тебя укусила, сын? При́кус уж больно знакомый… — не выдержал папа.

Да, чуть выведенные вперёд нижние челюсти у нас с ним были совершенно одинаковыми. И у Петьки. Но ортодонтам мы друг друга не показывали. Фамильный при́кус, как и семейные шутки, был неотъемлемой частью Петелиных.

Я посмотрел на правую кисть, где капельки над прокушенной кожей были уже не ярко-алыми, а просто красными, с желтоватым ободками сукровицы по краям. И слизнул последние. Так «лечить» некритичные повреждения меня учил папа. Народная мудрость, освящённая веками, как «попи́сать на ранку» или «помазать осиный укус серой из уха». И точно так же помогало. Ну, если верить, конечно. Я верил.

— Так, к делу — значит, к делу, — выдохнул я. И провёл ладонями по лицу. Будто в последний раз проверяя, не пропадут ли родители от этого жеста.

Когда пальцы перестали перекрывать обзор, за ними были мама и папа. Такие разные, но ставшие за все эти годы такими похожими друг на друга. И тревога у них в глазах была совершенно одинаковая. За дитятко. Которое разменяло пятый десяток. И воскресило их из мёртвых.

— Пугаешь, Миш. Даже для тебя, слишком долго думаешь, — напряжённо начал было папа.

— Всё-всё-всё, Миша проснулся и собирается в школу — поднял я ладони. — Как говорится: «Если не знаешь, с чего начать — начни с начала». Вот я и начну. Кстати, что там с кофе?