Петля (СИ) - Дмитриев Олег - Страница 5

Был март, плюс пять, ветер пробирал до костей даже меня в свитере с горлом. Слава ёжился, прикрывая руками грудь и пах, покрывшись колючими мурашками.

— Миш, ну хватит. Миш, ну прости…

Я поднял пистолет, смотревший Откату в брюхо, и направил ему в лоб.

— Миш, не надо! — заорал Слава. — Не надо, пожалуйста!

— Мля-а-а, Петля, ты б хоть предупредил, я б камеру на столбе отрубил, — раздался хриплый голос из-за забора напротив.

Там стоял в бордовом махровом халате сосед, седой сухой старик с коротким ёжиком волос, стальным частоколом во рту и алюминиевой кружкой в руках. Он смотрел на меня без страха, зато с досадой. В домах справа и слева от него зажужжали моторчики рольставен, закрывая окна. За левым плечом, со двора другого соседа, раздался звук затвора помпового ружья. Да, это Тверь-матушка. Тут на телефоны снимать или в ментовку звонить людям на ум приходит в самую последнюю очередь. Эхо войны…

— Прости, дядь Коль, не догадался позвонить тебе, — мы с ТТ по-прежнему смотрели на Отката, которого колотила такая крупная дрожь, будто он не посреди переулка стоял, а высоковольтку обнимал.

— Там правее, где бричка его стоит, слепая зона. Туда своди его. Да заходи на обратном пути. Чайку попьём, подумаем за жизню-то. Глядишь, скумекаем чего, пока мусора налетят, — отхлебнув пару глотков из кружки, сообщил светским тоном дядя Коля. Которого так звали только соседи.

Я кивнул сверху вниз, а потом сразу слева направо, продублировав кивок движением ствола. Слава на деревянных синеющих ногах посеменил к соседнему проулку, где стоял всё-таки пятый в городе пурпурный Лексус. Не шестой. Модная машина, по отпечатку пальца хозяина двери открыла и завелась. Не подумал я о том, что ключи от неё где-то дома остались, вместе с Откатовым барахлом. Слава поскользнулся на порожке босой ногой, приложившись голенью крепко, от души. Но даже не вскрикнул, только развернулся и замер, глядя на меня. Хотя вряд ли, чего он во мне не видал за эти годы? И не только во мне, как выяснилось. А вот ствол ТТ — вещь очень интересная. И захочешь — глаз не оторвёшь.

— Не надо, Миш… Не надо! Прости! — в Лексусе, наверное, уже потеплело. Славу продолжало колотить.

— Бог простит. Хотя он против прелюбодеяния, вроде. Значит, не к нему. Приветы там передавай, кого увидишь, — мой скучный голос выдавил-таки слёзы из мёрзлого Отката.

Я нажал на спусковой крючок.

Щелчок. Из дула выскочил флажок на пружинке. На нём красовалась надпись, не яркая, но всё ещё вполне читаемая: «105 лет Тверской швейной фабрике».

Слава смотрел на флажок. Потом вниз — на мокрое пятно, расползающееся по его трусам. Потом на меня.

— Пошёл вон, — сказал я тихо. — Не попадайся мне больше на глаза.

Он упал внутрь, позорно хлюпнуло-скрипнуло дорогое сидение перфорированной кожи с вентиляцией, подогревом и массажами. Не коротнуло бы. Хотя мне-то что? Пусть хоть сгорит к хренам. Хлопнула тихонечно, по-дорогому, дверь японского чуда, опустилось стекло, явив за чёрной «пятой» тонировкой морду бывшего друга и партнёра.

— Я тебя посажу, Петля! Грохну! Оставлю без штанов! Ты у меня сдохнешь под забором! Бойся ходи, сука! — визжал, отъезжая, Лексус, противоречивые и нелогичные обещания.

Я проводил его взглядом, сунул пистолет под ремень за спиной, накинув сверху свитером. Жест получился тоже киношный, привычный, будто военный форму оправил. Алина верещала что-то с крыльца. Но я повернул не к своей калитке, а к дяди Колиной, который щерился со своей веранды во весь свой стальной оскал.

Глава 3

Уходим на закат

— Ништяк, Петля, ништя-а-ак! — он потирал ладони, будто в тайге у костра греясь, и синие узоры на фалангах пальцев плясали перед глазами.

Я сидел, зажав обеими руками, стянув на ладони рукава, точно такую же алюминиевую кружку, с точно таким же «чаем». Человеку непривычному пары глотко́в хватило бы, чтоб аритмию заработать или вообще в кардиологию отъехать. Я не то, чтобы был привычным, но за годы работы, так скажем, в отрасли со вполне определённым контингентом, научился многому. И давно не удивлялся, глядя, как вышедший из Майбаха господин густо мажет на ломоть чёрного хлеба сливочное масло или сгущёнку, а потом ест, откусывая бережно, подставив ладонь лодочкой, жмурясь от удовольствия. Игнорируя разносолы дорогого ресторана на соседних столиках, как и людей за ними.

— Ты пей, пей. Может, покрепче чего? — он со значением щёлкнул пальцем себе куда-то под нижнюю челюсть.

— Не, дядь Коль. Спасибо, что предложил, но не надо. Дел полно, думаю. А вот с чего взяться — не пойму никак, — я смотрел на сизый дымок над чашкой, будто ожидал прочитать ответ в нём.

— С начала берись, Петля. С начала оно завсегда сподручнее, чем с конца-то. Тем более конец лишний ты вон как ловко со двора проводил. Морда у тебя была волчья, конечно. Я уверен был, что завалишь его. Повезло пузатому, мог и обхезаться.

Я не среагировал. Потому что сам начисто забыл про то, что ТТ ненастоящий в тот момент, когда нажал на спуск. Слова деда, наверное, были дружеской поддержкой или чем-то вроде неё. За это, наверное, тоже стоило поблагодарить, хотя бы кивком. Люди с таким опытом и багажом, как старый Щука, советы давали редко и очень задорого. А просить помощи у них было ещё дороже. Мне же, эвон как, забесплатно мудрости отвалило — не унести. С начала начинать. Где ж только его взять теперь, начало то?

— Ты, главное, помни: пока живой — ничего не поздно. Всё сладить можно, пока ты на землю сверху смотришь, а не она на тебя, — хапанув «чаю», просипел сосед.

А меня аж передёрнуло, как Отката не так давно. Я слышал эти слова. В другом месте, в других обстоятельствах, от другого человека, но именно эти. Хотя, если вдуматься, сейчас я точно так же сидел с мудрым собеседником. Правда, вместо костра был кипятильник из спичек и лезвия. Как было сказано в одной книге, читанной относительно недавно: «Знаки можно замечать, можно игнорировать. Знакам всё равно».

— Спасибо за науку, дядь Коль, — глотнув, проговорил я. По-прежнему глядя пристально на чашку. Будто ждал, что из неё и впрямь тоже кто-то чего-то присоветует. Главное, чтоб зелёный палец не высунулся оттуда со словами «Должок!». От этих традиционных напитков всего можно ожидать.

— Не на чем, Миха, не на чем, — пожал плечами он. — Считай, должок списал на старости лет.

И меня тряхнуло снова. Я что, про палец из кружки вслух сказал, что он то же самое слово и повторил? Тревожный звоночек. Подняв глаза от кружки, я уставился на старого уголовника.

— Прабабка твоя, Авдотья Романовна, царствие ей небесное, — он повернулся в красный угол и перекрестился перед старой иконой. С которой на него взирали священномученик Киприан и мученица Иустина, — как-то помогла мне. Она под старость-то из судмедэ́кспертов в какие-то другие перебралась. Но вес и уважение в городе и в области имела. Суровая старуха была, не к ночи будь помянута. В ГеПеУ начинала, потом по всем буквам прошлась: МэГеБе, КаГеБе, ФэСеБе…

Про то, что мамина бабушка, баба Дуня, была человеком непростым, я знал с самого детства. Сперва наслушавшись шепотков соседок про то, что «к Дуньке-то, ведьме, родня какая-то приехала за наследством! Остальных, знать, всех со свету сжила, да и эти не заживутся, квартирка-то то у ней ох и недобрая!». А потом просто сложив факты: то, как быстро нам помогли с переездом и пропиской, и то, что прописка была не где-нибудь, а в Сорок Четвёртом доме на Чайковского. Это почти как пресловутый «Дом на набережной», наверное. Не знаю, в Москве бывал нечасто. Но вид и дух, если можно так сказать, нового старого дома угнетали и интриговали примерно одинаково. Про то, где и кем работала или служила баба Дуня, в семье говорить было как-то не принято. Как и лезть к старшим с дурацкими вопросами.