Петля (СИ) - Дмитриев Олег - Страница 51

— Кантуем, — предложил папа, не нарушая семейной лаконичности.

Мы выдвинули его из ниши и уложили на заботливо подстеленное мамой одеяло. Она стояла рядом, прижимая к груди пожелтевшую книжечку с синей обложкой и портретом павшего набок героя — инструкцию от холодильника. И, судя по лицу, снова не знала, за кого сильнее переживать: за него, за нас или за себя.

— Сядь, Лен, не маячь, — не оборачиваясь велел папа. И она дисциплинированно опустилась на стул, не выпуская из рук паспорт изделия. Лежавшего на боку старой кухни, занявшего её почти полностью.

— Ломаем? — азартно предложил Петька.

— Зачем? Думаешь, баба Дуня заварила в нём царские червонцы автогеном? — удивился я.

— Всё вам, молодым, ломать, — недовольно проговорил отец. И начал ощупывать стенки с задумчивым видом, напоминая ветеринара, обследовавшего беременную корову.

— Дно, — напомнила мама. — Двойное дно.

Мы, едва головами не стукаясь, посмотрели на холодильник вовсе уж с неожиданной стороны. Картина стала выглядеть ещё тревожнее. Но там был только ожидаемый мотор или компрессор — я в анатомии бытовых приборов разбирался слабо. А вот наблюдательность имел фамильную. И взгляд зацепился за глубокие вмятины, вдавленные за десятилетия в паркетных досках ножками холодильника. А я постучал, как в кино про кладоискателей, там, где он стоял. И рядом. И брови всех Петелиных взлетели наверх. Звук был разный.

— Скажешь «ломаем» — выгоню с кухни, — пообещал я сыну, который вздрогнул. Видимо, как раз собирался предложить.

Дощечки вынимали так, будто под ними должен был лежать не тайник Авдотьи Романовны, а противотанковая мина. Бережно извлечённые, они ложились ближе к батарее под окном, повторяя тот же порядок, в каком были вынуты. Получалась не «ёлочка», а «зигзаг» или «волна» — снимали три «пролёта». Под ними по краю обнаружился неровный край бетонной плиты. А посередине — участок примерно сорок на сорок сантиметров, укрытый брезентом. Под брезентом — какая-то мешковина. А под ней — лиловая ткань, наводившая на мысль о церковной парче. И, почему-то, об отпевании и поминках. Мама, по крайней мере, перекрестилась, увидев её.

На освобождённый от посуды стол укладывали свёртки и футляры-пеналы, часть из которых была деревянной, а часть — обшита бархатом, синим или красным. На некоторых виднелись какие-то клейма или логотипы, отмеченные мной по привычке, но совершенно точно незнакомые. Последним извлекли с самого дна стопку чего-то, не то досок, не то книг, обмотанную плотно в несколько слоёв ткани и перетянутую толстым шнуром.

— Верёвка пеньковая, настоящая. Теперь такие только в музее найдёшь. А полотно наше, бежецкое, кажется. Но так не ткут уже лет двести, наверное, — напряжённым голосом сообщил бывший главный технолог колхоза «Красный льновод». И сомневаться в его знаниях, как и всегда, никто из нас даже не подумал.

В стопке оказались иконы. Пять досок размером чуть больше так любимого Стасом листа а4. Каждая заботливо обёрнутая в отдельный лоскут холстины. Отец, разворачивавший их, смотрел больше на ткань, водя по ней подрагивавшим пальцем, будто читал что-то на языке слепых. Мама крестилась, глядя на каждую из открывавшихся картин, называя их едва слышно, будто знакомясь. «Спас Нерукотворный». «Фрол и Лавр». «Богоматерь 'Умиление». «Георгий Победоносец». «Восхождение Ильи-пророка». Мы с сыном смотрели на картины-образы-образа́, от которых веяло древностью и верой, любовью и надеждой. Каждая из которых, а то и все вместе, стояли, наверное, веками у кого-то в доме, храня и оберегая чью-то семью из поколения в поколение. Пока не превратились в опасный опиум для народа. Опасный потому, что отвлекал от более тяжёлых препаратов, имевших кучу побочек. Продававшихся и навязывавшихся, как и всегда, фармацевтическими гигантами. Не русскими. На обороте одной из икон я разглядел вырезанные буквы. «Лета 7174». Тот участок памяти, что умел конвертировать нисаны в марты, перевёл это, как 1666 год. Вещица, выходит, была семнадцатого века. Вот только от «трёх шестёрок», числа зверя, памятного по страшным фильмам, виденным в детстве, стало как-то холодно спине.

В одной из коробочек обнаружились крайне неожиданные после икон доллары. Обычные, привычные каждому россиянину по фильмам зелёные бумажки с портретами. Банковские пачки были нетронутыми, и на каждой был указан год: 1977. В следующей лежали монеты. На одинаковых серебряных кругляшах была упитанная дама с распущенными волосами в кольце из звёзд. Наследственная дотошность обратила внимание на то, что звёзды были, во-первых, шестиконечными, а во-вторых, с одной стороны их было больше, чем с другой. Надпись «Liberty» прозрачно намекала на то, что даму я зря посчитал какой-то из английских королев. Слова «Соединённые штаты Америки» на обороте подтвердила это. А вот к птичке, изображённой по центру, были вопросы. В моём понимании, символом Штатов был белоголовый орлан. На всех купюрах и монетах, виденных мной до этого, он был гордым и величественным. То, что сидело на этой, могло быть одинаково грифом или цесаркой, но вот на орла не тянуло в моём понимании никак.

На золотых монетах, найденных в той же коробочке, уверенно шагала сурового вида гражданка, державшая в одной руке, кажется, дубину, а во второй — какой-то куст. С обратной стороны летел влево орёл, на оригинал похожий значительно больше. Надпись над ним сообщала, что это не медаль для садовода-ботаника, а двадцать долларов США.

В футляре красного бархата были награды.

Красный блестящий крест сантиметров десяти в диаметре с изображением какой-то фигуры в синей с красным накидке, стоявшей среди каких-то деревьев. Лента красная с жёлтой каймой, свёрнутая как-то удивительно бережно. Сильнее всего моё внимание привлекли прозрачные стёклышки, двенадцать округлых по лучам креста, и четыре каплевидных, в золотых венках между лучами.

Белый крест, в середине которого был узнаваемый образ Георгия Победоносца, а с крестом — золотой квадрат, приколотый «углом вниз». По центру был расположен круг, в котором был какой-то вензель, окружённый девизом: «За службу и храбрость».

В синем футляре лежали какие-то бумаги, разбирать которые помешали несвойственные Петелиным, но разыгравшиеся не на шутку, азарт и нетерпение. Их отложили на потом.

В двух столбиках старой коричневой бумаги нашлись монеты. С одной стороны грустно смотрел налево последний император и самодержец всероссийский Николай Второй (там было подписано для тех, кто не узнал его в барельефе), с другой привычно дразнился в обе стороны длинными языками двуглавый орёл. Надпись «25 рублей золотом» внизу и «2 ½ империала» сверху. И год: 1908.

В отдельной коробочке, вроде бархатного футляра для колец или серег, каких у Алины было бесчисленное множество, хранились три серебряные монетки размером чуть больше привычных пятирублёвых. Каждая завёрнутая в отдельную бумажку. Такое внимание именно к этим трём удивило, и мы рассмотрели их повнимательнее. Там был непременный двуглавый символ, но на этот раз больше похожий на птицу, а не на собаку с высунутым языком. Промеж двух голов корона, в лапах непременные скипетр и держава. Крупный шрифт пояснял, что в птице «чистаго серебра 4 золотн. 21 доля», что бы это ни значило, и что перед нами «рубль». На обороте смотрел в правую сторону мужчина без майки, но при бакенбардах и приличной лысине. Лицом почему-то напомнивший мне того самого бедного боксёра-Кутузова, пса-инвалида из недавней истории про кота-матерщинника, оказавшегося ещё и грозой собак. Надпись вокруг гражданина с плоским лицом сообщала, что перед нами Божьей милостью Константин Первый, император и самодержец всероссийский на момент 1825 года. Обе памяти с надписью соглашаться не спешили, уверяя наперебой, что в том году было восстание декабристов, а на трон вошёл Николай Первый, в народе ласково прозванный Палкиным. А Константином был некто Багрянородный, но не в тот год, не в тот век и не в той стране. А вот у нас Константинов не было. Хотя история и была в числе моих любимых предметов в школе, припомнить подробнее не выходило.