Двадцать два несчастья 6 (СИ) - Сугралинов Данияр - Страница 30

Анатолий посмотрел на меня округлившимися глазами, в которых благоговение смешивалось с каким-то детским удивлением и восторгом. Он никак не прокомментировал эту ситуацию, но я знал, что завтра об этом будут знать все. Немного персонального брендинга и партизанского маркетинга, скажем так, в противодействие Александре Ивановне.

Наконец вошли Ксюша с Полиной и занесли тарелки с нарезанным сыром, печенье, конфеты и чайник.

— Давайте чай пить, — преувеличенно бодро сказала Ксюша.

Полина Илларионовна надела еще и бусы, и серьги. И теперь краснела, смущалась и искоса бросала на меня взгляды.

Только этого не хватало, подумал про себя я. Очень бы не хотелось, чтобы она решила, что у меня к ней что-то там есть.

Когда уже все разлили чай, я рассказал Фроловой и Ксюше ту же историю, что перед этим озвучивал Анатолию. Женщин проняло капитально, а Полина Илларионовна аж всплакнула.

— Ну, давайте мерить, что ли! — преувеличенно бодро всплеснула руками Ксюша, чтобы разрядить обстановку. — А то мне уже так интересно, что там они напередавали. Где твои дети, Полька? Зови давай!

— Васька еще не вернулся с баскетбола, — сказала Полина. — А остальные здесь. Андрюшка, Олька, идите сюда! Быстро!

Ребята забежали, и женщины начали доставать из сумок вещи и периодически отдавать им мерить. Младшему все это быстро надоело, и он через пару минут попытался ретироваться. Ксюша поймала его за рукав, натянула на него какую-то клетчатую рубашку, покрутила пацана, как манекен, удовлетворенно кивнула и отпустила. Андрюшка рванул из комнаты с видом человека, переживающего величайшее унижение в своей жизни, и уже из коридора что-то обиженно крикнул по-марийски.

А вот девчонка с таким удовольствием и восторгом примеряла всякие юбочки, курточки, сапожки, шапочки и прочую подростковую одежду, что такой искренней, незамутненной радости я не видел уже давно. Каждый раз, когда женщины вынимали очередную девчоночью шмотку, Оля радостно взвизгивала, с благоговением прижимала ее к себе, долго рассматривала и мерила. И вся прямо аж светилась от счастья. Мне невольно вспомнилась Маруся Епиходова, когда она нашла в квартире мамины сережки. Та же детская благодарность, тот же звенящий восторг от вещи, которая дорога не стоимостью, а тем, что кто-то о тебе подумал. В деревне, где каждая новая куртка событие, это ощущалось особенно остро.

Ну а когда достали какую-то, с моей точки зрения, ужасную, ярко-розовую, цвета «вырви глаз», лохматую шубку из искусственного меха, прямо взъерошенную, всю в каких-то блесточках и жутко некрасивую, она так заверещала, что я думал, сейчас всем станет плохо.

— Это же… это же… — восторженно закричала она, всплеснула руками и вдруг заплакала. — Да в такой ходят все блогеры! О-о-о-о!

Она торопливо схватила эту шубку, словно величайшую драгоценность, и начала ее примерять, крутилась и так и сяк. В конце концов Фролова не выдержала и выгнала ее из комнаты. Та убежала, счастливо пискнув, прихватив и куртку, и заодно какое-то еще лиловое платьишко.

От всего этого Полина Илларионовна раскраснелась, было видно, что она тоже счастлива. Она убедилась, что качество вещей очень хорошее, откровенного секонд-хенда здесь нет и стыдиться нечего.

— Спасибо, — проникновенно сказала она и посмотрела на меня. — Спасибо вашим казанским девчонкам, что они вот так меня поддержали.

— Слушай, ну вот этот синий свитер твоему явно будет маловат, — завистливо сказала Ксюша. — Я бы забрала своему.

— Ниче, у меня еще меньший, Андрюха, подрастает.

— Ну так он подрастет, я верну.

Женщины некоторое время спорили. В конце концов победила Ксюша, которая забрала-таки синий свитер и крепко прижала к себе.

— У вас, Сергей Николаевич, если еще будут такие вещи, вы привозите, — сказала Ксюша. — У нас у всех дети есть, и в Морках матерей-одиночек хватает.

— У тебя муж вон есть! — фыркнула Полина Илларионовна и завистливо посмотрела на Анатолия. — А я вот настоящая мать-одиночка. Так что спасибо вам, Сергей Николаевич.

Потом мы пили чай с вареньем и обменивались ничего не значащими фразами. Обычная светская застольная болтовня.

Варенье оказалось крыжовенное, густое и терпкое. Ксюша намазывала его на печенье толстым слоем и подкладывала мне, приговаривая, что я слишком худой для хирурга. Я над этим, конечно, мысленно посмеялся, потому что худым не был ни по каким меркам. А Анатолий пил чай вприкуску с сахаром, старательно дуя на блюдечко, и периодически с хитрым видом поглядывал то на меня, то на Полину, явно наслаждаясь ситуацией.

И вдруг посреди разговора, как раз когда Анатолий рассказывал, как Генка возил дрова к своей первой и второй теще (оказывается, это у него уже третья жена), Полина Илларионовна задала очевидно мучивший ее вопрос:

— Сергей Николаевич, а как же так? Вы что, действительно уедете из Морков? Увольняетесь из больницы, и ничего разве сделать нельзя? — Она посмотрела на меня печальным взглядом.

— Полина Илларионовна, вы же сами наблюдали всю эту ситуацию, — со вздохом сказал я. — И знаете, что Александра Ивановна категорически против того, чтобы я остался на работе. Вы же были при этом.

— Да, знаю, — опустила голову Фролова.

— Ну и вот. Она мне дала альтернативу: чтобы не увольнять по статье, предложила написать заявление самому.

— Так вы зря написали, — вдруг подала голос Ксюша. — Я вот работаю в отделе кадров, правда, в нашем совхозе. И хорошо знаю, что для того, чтобы человека уволить, там надо основание. Если вы с этим попугаем пришли в палату интенсивной терапии, ей надо было делать комиссию, составлять акт на вас, привлекать свидетелей… Да там целая история. И из-за одного этого случая она вас выгнать не могла. Потому что если это, например, и можно считать как дисциплинарный минус, то ваш плюс состоит в том, что вы провели операцию и спасли того же Борьку, или других… ну, сколько вы там людей спасли… Все же знают, это все записано, и все Морки говорят об этом, и люди могут подтвердить. Вот поэтому вы зря написали заявление.

Я посмотрел на Ксюшу другими глазами. С виду такая простая себе бабенка, которая весь вечер трескала конфеты и рассуждала, как она будет доить корову, а тут выдала прямо такую нормальную юридическую консультацию.

— Вы правы, — кивнул я. — И, честно говоря, впечатлен вашими познаниями. Но тут один такой нюанс. Вы понимаете, если Александра Ивановна решила, что из больницы меня уберет, то, как бы я ни выпендривался, все равно причину найдет. Мы все живые люди и все понимаем. Вот, например, в пятницу мне пришлось срочно взять отгул. Хорошо, что Венера Эдуардовна мимо проезжала, я успел дать заявление ей, потому что у матери срочная операция, а сын все-таки врач. Понимаете же…

Женщины понимали.

— Вот я веду к тому, что, если бы Александра Ивановна хотела, она бы и этот день могла мне прогулом записать. То есть придраться можно как угодно и к чему угодно. К любому промаху: на пять минут опоздал или халат не такой, — еще что-нибудь подкинуть, что-то можно подделать. Поэтому я не стал запускать ситуацию. Да и сами подумайте, зачем мне бодаться за ставку врача, который болеет и через месяц уже выйдет с больничного?

— Это про Казанцева, — напомнила Фролова. — Он скоро выйдет, да.

— Ну вот и все. И я остаюсь без ставки, поэтому, как говорится, овчинка выделки не стоит. Кроме того, я и не скрывал, что целью моего прихода в Морки было получить характеристику с места работы именно в сельской местности. Для того чтобы поступить в аспирантуру. Вот такая там инструкция, что нужна характеристика, и я здесь чисто формально ради этого. Но, как ни странно, меня сейчас досрочно приняли в аспирантуру, причем даже без экзаменов. Можете себе представить? Я приехал сейчас в Казань, и сразу пришло уведомление. Поэтому мне больше от Морков ничего не надо. А работу я себе найду в любом месте.

— Да, Сергей Николаевич, — печально вздохнула Фролова. — Руки у вас золотые, конечно, и сердце тоже, так что в любое место вас заберут с удовольствием.