Кофейная Вдова. Сердце воеводы (СИ) - Миро Алиса - Страница 18

Марина встала.

Она сварила ему не горький «монашеский», а тот самый, сливочный. С медом.

Подала глиняную кружку.

Глеб сделал глоток. Пена осталась на усах.

— Хм… — он слизал сладость. — И правда, пряник. Бабье лакомство. Но… — он усмехнулся в бороду, — … после мяса — самое то. Доброе зелье. Греет.

Он допил, грея большие ладони о горячую глину.

В избе повисла тишина. Не напряженная, а какая-то… густая. Интимная. Двое взрослых людей сидели в ночи, в тепле, пока за стенами спал холодный, враждебный мир.

— Хорошо у тебя, — тихо сказал Глеб, глядя на огонек свечи. — Тихо. И не давит никто. Святостью не душит. Я бы тут остался… На лавке. Просто поспать. Часок.

Марина почувствовала, как сердце пропустило удар.

«Оставайся», — могла бы сказать она. И он бы остался. И к утру всё бы изменилось.

Но она сказала другое:

— Тебя ждут, Глеб Всеволодович. Воевода должен ночевать в кремле. Порядок такой. И люди смотрят.

Глеб поднял на неё глаза. Серые, внимательные.

В них мелькнуло понимание. И уважение. Она не вешалась ему на шею, не использовала момент слабости. Она знала правила игры.

Он тяжело поднялся. Надел рукавицы.

Подошел к двери. Остановился, взявшись за кованую ручку.

— Ждут… — эхом повторил он.

Обернулся через плечо.

— Я буду заходить, Марина. Проверять… порядок. Чаще буду.

— Заходи, — улыбнулась она одними глазами. — У меня всегда есть запас мяса. Для проверяющих.

Он вышел в ночь. Дверь закрылась, впуская клуб холода.

Марина задвинула тяжелый засов. Прислонилась к шершавому дереву лбом.

От досок еще пахло морозом и его запахом — кожей, железом и табаком (или чем-то похожим, горьким).

— Осторожнее, Марина, — прошептала она себе в темноту. — Это не твоя целевая аудитория. Это женатый представитель власти. Самый опасный актив на рынке.

Она задула свечу.

Но улыбка не сходила с её лица в темноте.

Сердце билось ровно, но сильно. Как у человека, который только что заключил самую рискованную сделку в своей жизни.

Глава 3.2

Бизнес

Утро, которое Марина планировала посвятить стратегическому планированию и маникюру (отмачивать кутикулу в теплом масле), началось с катастрофы.

«Сарафанное радио» сработало не просто хорошо. Оно сработало как ядерная реакция в необогащенном уране.

Едва Дуняша отворила ставни, в дверь постучали.

На пороге стояли две девки — сенные девушки от Домны и от её подруги Прасковьи. В руках они держали берестяные туески.

— Барыня велела корня вареного принести! — затараторила первая, румяная с мороза. — Да чтоб сладкого, как вчера! И чтоб горячего, а то барыня гневаться изволят!

Марина встала к печи, на ходу завязывая волосы узлом.

Сварить два литра «Суррогата» — не проблема. Проблема — логистика.

— Туески у вас свои? — спросила она.

— Свои, свои, матушка. С крышечками.

Марина перелила густую, пахнущую корицей жижу.

— С вас… два алтына.

Девки переглянулись, но деньги отдали (видимо, хозяйки дали с запасом).

Марина выдохнула, ссыпая серебряные «чешуйки» в карман. Маржинальность радует — себестоимость корня ноль (сорняк), а продаем по цене меда.

Но не успела она закрыть засов, как в дверь снова постучали.

Вошли две купчихи. Не такие знатные, как Домна, попроще. В лисьих шубах, но лица не так густо набелены. Второй эшелон городской элиты.

— Слышали, тут лечат? — спросила одна, опасливо озираясь на пучки трав. — И сладко кормят? Тоска меня гложет, вдова, сердце щемит. Спасай.

— Проходите, — Марина указала на лавку в Красном углу.

Купчихи сели, заняв собой и своими шубами всё пространство. Они были объемными, как стога сена.

Марина сварила две порции. Налила в глиняные кружки (хозяйские, старые).

Осталось две чистые тары.

Дверь скрипнула в третий раз.

Зашел приказчик — молодой парень с бегающими глазами, явно сбежавший со службы.

— А мне бы тоже… того… боярского. Попробовать.

Следом заглянула соседка с пустым жбаном.

И тут Марина поняла: Collapso.

Сажать некуда. Лавка одна, и она занята необъятными задами купчих.

Посуды нет. Две кружки у клиенток. Две — грязные в лохани (вода остыла, жирные сливки холодной водой не отмыть, нужно греть, а это время).

Остались только деревянные миски для щей и ночной горшок (шутка, но близкая к истине).

Налить приказчику в миску для похлебки? Позор, потеря репутации.

Сказать «ждите полчаса»? Уйдут и разнесут, что сервис — дрянь, а хозяйка — копуша.

Марина приняла единственно верное решение. Стоп-кран.

— Люди добрые! — громко объявила она, вытирая руки передником. — Лавка закрывается!

— Как закрывается? — возмутился приказчик. — Я ж только вошел!

— Вода вышла! — соврала Марина не моргнув глазом. — Колодезная, особая закончилась. Новую наносить надо и заговорить. Приходите к вечерне!

Она, несмотря на возмущенный гул, выпроводила приказчика и соседку. Купчих, так и быть, оставила допивать, но смотрела на них так выразительно и начала так агрессивно греметь ухватами, что те поперхнулись последним глотком и быстро ретировались.

Как только дверь за ними закрылась, Марина схватила Дуняшу за рукав.

— Аврал, Дуня. Мы растем быстрее, чем я думала. Это кризис масштабирования.

Она схватила метлу и выставила её поперек двери ручкой вниз — древний, понятный всем знак: «Хозяев нет, не входить».

— Дуняша, слушай боевую задачу. Идешь на задний двор. Там чурбаки еловые лежат, что мужики не докололи. Тащишь сюда. Четыре штуки. И доски широкие.

— Зачем, матушка? — округлила глаза Дуняша. — Печь топить?

— Мебель будем делать. Стиль «Русский Лофт». Живо!

Сама Марина накинула тулуп и рванула в слободу.

Гончарная слобода встретила её запахом мокрой глины, дыма и жженого кирпича.

Марина влетела в крайнюю мастерскую, где скрипели круги.

— Мне нужна посуда. Много. Дешево. И прямо сейчас.

Гончар, перемазанный серой глиной по самые брови, уставился на неё как на умалишенную.

— Заказ — неделя. Печь только завтра загружаю.

— Нет у меня недели! — Марина высыпала на стол горсть меди и серебра (всю утреннюю выручку). — Мне не нужны расписные. Мне не нужны глазурованные. Мне нужны простые. Обожженные. Стаканы, крынки, стопки.

Гончар хмыкнул, не глядя на деньги.

— Нету готовых. Всё под заказ купцам.

— Неликвид есть? — вырвалось у Марины. — Тьфу ты… Брак есть? Бой? Ученические?

Гончар почесал в затылке глиняным пальцем, оставляя серую полосу на лысине.

— Ну… есть партия. Подмастерье мой лепил, руки бы ему оторвать. Кривобокие. Я их в черепки хотел бить, глину жалко.

— Показывай.

Они прошли в сарай.

На полке пылились ряды глиняных стаканов. Да, они были не идеальны. Где-то бок скошен, где-то край толстоват. Они были красно-рыжие, шершавые, грубые.

В Москве, в магазине «Твой Дом», за такую «авторскую крафтовую керамику ручной работы» просили бы по три тысячи за штуку.

— Беру всё, — сказала Марина.

Гончар посмотрел на неё с жалостью. Богатая вроде баба, а черепки скупает.

— Забирай за полцены. Только чур, никому не сказывать, что это моя работа. Сраму не оберусь.

— Могила, — пообещала Марина. — И кувшинов еще дай, пять штук. Самых пузатых.

Через двадцать минут она, пыхтя, тащила мешок, в котором звякало её новое состояние.

Вернувшись, она застала Дуняшу, которая вкатывала в избу огромный, смолистый чурбак.

В избе пахло не едой, а лесом и свежей стружкой.

— Ставь к стене, — командовала Марина, сбрасывая шубу. — Сверху — доску. На доску — дерюгу, что от мешков с зерном осталась. Сверху — овчины старые.

Через час вдоль стены появился второй ряд посадочных мест.

Грубые, необтесанные бревна, накрытые простой тканью и шкурами.

Марина отошла к двери, оценивая вид.