Кофейная Вдова. Сердце воеводы (СИ) - Миро Алиса - Страница 35

Микула почесал бороду. Взгляд его приклеился к рукаву Марины, где исчез кошель.

— А что делать-то надо? — буркнул он уже по-деловому. — Показывай.

Марина подошла к сугробу у крыльца. Сорвала сухой прутик.

— Смотри сюда.

Она начала чертить на плотном снегу схему.

— Вот стена. Вот печь. А вот здесь, поперек избы, мне нужен стол.

— Стол? — Микула наклонился, глядя на линии.

— Высокий. По грудь.

— По грудь⁈ — плотник вытаращил глаза. — Это ж как за ним сидеть? На насесте, как куры?

— За ним не сидят, Микула. За ним стоят. И работают. Столешница — дуб. Толщина — в три пальца. Гладкая, как лед. Понял?

Микула смотрел на чертеж, потом на Марину.

— Чудно́… — протянул он. — Стоячий стол. Барство какое-то. Но…

Он махнул рукой.

— Сделаем. Дуб есть, сухой, выдержанный. Задаток давай.

— Задаток — когда инструмент принесешь, — отрезала Марина. — Жду через час. Опоздаете — уйду к костромским.

Она развернулась и, кивнув Дуняше, пошла прочь со двора. Спиной ощущала уважительные взгляды. Тендер был выигран.

Пока они шли обратно к мосту, Марина бросила взгляд на реку. Там, у черных прорубей, стояли бабы. Стояли на коленях, в мокрых передниках. Голыми, красными от ледяной воды руками они полоскали тяжелое белье. Пар шел от прорубей, и слышны были только удары вальков. Адский труд. Каторжный. Марина замедлила шаг. «Стиральные машины я не изобрету, — мелькнула мысль. — Но прачечная… Большая общественная прачечная с котлами, горячей водой и наемными прачками. Чтобы эти женщины могли просто сдать белье и забрать чистое, заплатив копейку, а не морозить руки до артрита».

Она запомнила эту мысль.

— Это следующий стартап, — прошептала она себе под нос. — Масштабирование бизнеса.

— Что, матушка? — переспросила Дуняша.

— Ничего. Говорю, плотники будут вовремя. Бежим, Дуня. Нам надо мебель выносить.

Глава 7.2

Перестройка

Изба стонала. Но это был не стон боли, а звук трансформации. Визжала пила, глухо ухали топоры, в воздухе висела густая, золотистая взвесь опилок. Пахло резкой, живой свежестью сосновой смолы и благородным духом дуба. Запах перемен.

Посреди этого строительного хаоса стояла Марина. В руках у неё был кусок угля, перед ней — широкая доска, прислоненная к стене.

— Вот здесь, — она провела жирную черную линию поперек «чертежа». — От стены до печи. Высота — по пояс. Ширина — в два локтя.

Микула, старший артельщик, мужик с бородой, в которой застряла стружка, смотрел на доску как на еретическую икону. Он вытер пот со лба шапкой и крякнул.

— Высоко, матушка, — прогудел он осуждающе. — Это ж ни сесть, ни лечь. Лошадь поить — и то высоко. За таким столом стоя едят, что ли? Как кони?

— За ним не едят, Микула, — терпеливо объяснила Марина. — За ним работают. Это — граница.

Она постучала углем по чертежу.

— Здесь стою я. Там — гости. Это мой алтарь и моя крепость. Делай из дуба. И чтобы столешница была гладкая, как лед. Занозу посажу — оштрафую.

Микула покачал головой.

— Барство… Ну да хозяйка — барыня, деньги плачены. Сделаем твой… прилавок.

— Дальше, — Марина провела линию на стене, где было крошечное волоковое оконце. — Рубим здесь. И здесь.

— Окстись, вдова! — Микула аж топор опустил. — Выстудишь избу! Зима же лютая! Дыр таких понаделаешь — дров не напасешься.

— Не выстужу. Рамы делай двойные. Между ними — войлок проложишь. А слюду бери самую дорогую, «слудскую», прозрачную. Мне свет нужен, Микула.

Марина повернулась к пыльному лучу, пробивающемуся сквозь щель.

— Товар надо лицом показывать. В темноте только крысы живут, а у нас здесь — храм света.

Плотник только сплюнул в опилки.

— Чудная ты баба. Но платишь серебром, значит, будет тебе свет. Эй, робята! Вали простенок!

Работа закипела. Изба превращалась в цех. Старые лавки, вросшие в стены, были безжалостно выкорчеваны. На их месте появлялась зона комфорта. В бывшем «бабьем куту», за печью, Марина велела поставить легкую резную перегородку. Не сплошную стену, а ажурную решетку, пропускающую воздух, но скрывающую от любопытных глаз. Там, в глубине, встал небольшой столик и два кресла. Это был VIP-зал. Кабинет психоаналитика. Место для исповедей.

Афоня, загнанный шумом на самый верх, сначала ворчал и кидался сухой штукатуркой. Но Марина предусмотрела и это.

— Микула, и вот тут, в углу за печью… малую лесенку приладь. К лазу на чердак. Ступеньки широкие сделай, удобные.

— Кошке, что ль? — удивился плотник.

— Хозяину. Старенький он у меня, прыгать тяжело.

К вечеру, когда утих визг пилы, изба преобразилась. Плотники ушли, унося инструменты и звеня монетами. Марина осталась одна посреди обновленного пространства. Она взяла влажную тряпку.

Подошла к главному объекту. Барная стойка.

Массивная, дубовая, тяжелая. Она делила пространство избы на две четкие зоны: «цех» с печью и рабочим местом и «зал» с пространством для гостей.

Марина провела тряпкой по свежему дереву. Влажный след проявил красивую текстуру дуба. Дерево пахло лесом и силой. Свет из расширенных окон, пусть пока затянутых временной бычьей пузырной пленкой, падал иначе. Он заливал столешницу, превращая её в сцену. Марина поставила на гладкую поверхность свой любимый медный ковш. Звякнуло.

Она оперлась руками о стойку, окинула взглядом помещение. Бревна стен были гладко отесаны и светлели свежими срезами. Резная ширма VIP-зоны отбрасывала причудливые тени. Высокий «бар» задавал вертикаль. Это больше не была кухня Бабы-Яги. И не курная изба крестьянки. Это был первый в истории Московской Руси лофт-бар.

— Ну вот, — сказала Марина пустоте. — Стены готовы. Осталось наполнить их смыслом.

Сверху, по новой персональной лесенке, осторожно спустился Афоня. Потрогал лапкой край барной стойки. Понюхал. Одобрительно чихнул. Лесенка ему понравилась. А значит, проект согласован в высшей инстанции.

Марина чувствовала, что если не смоет с себя этот день, то просто треснет по швам, как пересохшая бочка.

Строительная пыль, казалось, въелась не только в поры, но и в душу. Волосы напоминали паклю, которой конопатят щели, кожа на руках стала шершавой, как пергамент у старого дьяка.

Для женщины, которая привыкла к еженедельному пилингу и увлажняющим маскам, это было физической пыткой. Она чувствовала себя немытой. Дикой.

— Топи баню, Дуняша, — скомандовала она. — И не просто погреться. У нас сегодня… санитарный день. Генеральная уборка тела.

Пока Дуняша возилась с дровами, Марина устроила в избе знахарский уголок.

Она выгребла из ведра кофейный жмых — влажные, черные отходы производства, которые Афоня обычно высыпал под крыльцо «от муравьев».

— Золотой фонд, — пробормотала Марина, вываливая жмых в глиняную миску.

Добавила туда щедрую порцию засахаренного меда — того самого, «каменного», из монастырских запасов.

Плеснула густых, как сметана, сливок.

Перемешала деревянной ложкой. Масса получилась тягучей, зернистой, с одуряющим, диким запахом кофе и сладости.

Рядом встали другие миски: желтки трех яиц (вместо шампуня), настой крапивы (ополаскиватель) и маленькая баночка с драгоценной смесью: топленый гусиный жир, взбитый с каплей масла, настоянного на чабреце.

— Матушка, готово! — крикнула со двора Дуняша. — Угар вышел, камни — звери!

Баня «по-черному» — это испытание для неподготовленной психики.

Внутри было темно, как в преисподней. Стены и потолок, покрытые вековой, бархатной сажей, поглощали скудный свет лучины. Трубы не было — дым выходил через приоткрытую дверь и волоковое оконце, но горький, копченый дух пропитал здесь каждое бревно.

Зато жар… Жар был мягким, обволакивающим, не обжигающим кожу, а проникающим в самые кости.

Марина шагнула в черноту, разделась и плеснула на раскаленные камни отвар мяты.

Пш-ш-ш!

Камни огрызнулись, выплюнув облако невидимого, ядреного пара. Он ударил в потолок и медленно осел вниз, прижимая к полку.