Кофейная Вдова. Сердце воеводы (СИ) - Миро Алиса - Страница 55

В кузове, возвышаясь над ящиками как осадная башня, стоял Игнат.

В его огромных руках, привыкших гнуть подковы, покоился боевой молот на длинной рукояти — страшное оружие, способное проломить череп медведю. За широким кушаком торчал кожаный мешок с теми самыми четырехгранными коваными гвоздями. Он был тяжелой артиллерией этой экспедиции. Он был скалой.

Между ними, на соломе, прижимая к груди сумку с аптечкой (бинты, нож, спирт) и флягу с водой для извести, устроилась Марина.

На ней был мужской овчинный тулуп, перехваченный ремнем, на котором висел длинный охотничий нож. Под тулупом, у самого сердца, жгла кожу холодом серебряная икона Георгия Победоносца, переданная Евдокией.

Марина еще раз проверила фитили на горшках. Руки не дрожали. Дрожать было поздно. В голове работала холодная, расчетливая программа: «Доехать. Найти. Согреть. Увезти».

«Это не магия, — твердила она себе. — Это химия и логистика. Мы просто едем забирать груз 200, чтобы он не стал грузом 200».

А на самом носу саней, на высоком передке, вцепившись мохнатыми лапками в обитый железом борт, сидел Афоня.

Домовой был закутан в пестрый детский шерстяной шарфик Дуняши, из которого торчали только мокрый черный нос и усы-антенны, дрожащие на ветру.

Он был навигатором. Радаром.

Его задача — чуять Изнанку. Видеть «Белых» раньше, чем они увидят людей. Чуять ловушки Морока и указывать путь в обход.

Он выглядел комично, как плюшевая игрушка на бампере джипа, но в его глазках-бусинках горел желтый, древний огонь. Он ехал защищать Своих.

На крыльце остались провожающие.

Ивашка шмыгал носом, сжимая в руке плотницкий топор, который был ему велик. Ему было велено остаться «на хозяйстве» — баррикадировать «Лекарню» и охранять Дуняшу с раненым гонцом. Это была взрослая задача, и он гордился доверием, хотя глаза предательски блестели слезами.

Дуняша стояла бледная, прижимая руки ко рту, чтобы не завыть.

— Засов сразу закинь! — крикнула Марина сквозь ветер. — И полынь поправь! Никого не впускать, кроме нас! Даже если голосом моим просить будут — не открывай, пока условный стук не услышишь! Понял⁈

— Понял, матушка! — крикнул Ивашка, срывая голос. — Возвращайтесь только!

— Ну, с Богом, — перекрестился Кузьма, глядя на чернеющее небо, где не было ни одной звезды. — Эх, давно я так не гулял. Не поминайте лихом, православные.

Он натянул вожжи. Кони присели на задние ноги.

— Поехали! — скомандовала Марина, и голос её сорвался на хрип. — На прорыв!

Ворота скрипнули, открываясь ровно на ширину саней.

За ними была темнота.

Там выла метель, и лес, стоявший стеной в версте от города, дышал могильным холодом. Лес, который уже поглотил птиц и зверей, а теперь ждал людей.

Кузьма гикнул, свистнул разбойничьим посвистом и хлестнул вожжами.

— Н-н-но, родимые! Выноси!

Сани рванули с места так, что Марина едва удержалась на ногах, схватившись за борт.

Снег полетел из-под копыт ледяной шрапнелью, больно секущей лицо. Полозья взвизгнули, врезаясь в наст.

Тройка понеслась в галоп.

Они шли не в город. Они свернули с тракта и пошли в проклятую сторону — к кромке леса, в Волчью Падь.

Свет «Лекарни» — последнее теплое пятно в этом мире — стремительно удалялся, превращаясь в маленькую звездочку.

Марина смотрела вперед, в спину Афони, и ветер бил её по лицу ледяными пощечинами, выбивая слезы, которые тут же замерзали.

Она ехала навстречу судьбе, мертвецам и мужчине, которого любили две женщины.

Одна сейчас стояла на коленях перед иконами в теплом, пахнущем воском тереме, шепча молитвы смирения.

А вторая летела сквозь ночь на бочке со спиртом, сжимая в кармане нож, готовая грызть глотки зубами.

И Бог весть, чья молитва дойдет быстрее.

Лес навалился на них сразу, стоило саням миновать последний городской частокол.

Здесь, за чертой человеческого жилья, тьма была не просто отсутствием света. Она была густой, вязкой субстанцией.

Кони храпели, кося налитыми кровью глазами. Кузьма намотал вожжи на локти, упираясь сапогами в передок саней.

— Н-но, родимые! Не спать! — ревел он, перекрикивая ветер.

Но ветер был странный.

Марина, сидевшая на ящике, вдруг перестала слышать свист вьюги. Вместо него в ушах возник тихий, ласковый звук.

Словно мама зовет домой. Словно кто-то родной шепчет: «Устала… Ляг… Здесь мягко… Здесь тепло…»

Она тряхнула головой, прогоняя наваждение.

— Афоня! — крикнула она. — Курс!

Домовой на носу саней вдруг встал на задние лапки. Его шерсть искрила. Он зашипел, глядя влево, в густой ельник.

Там, среди черных стволов, стояли Они.

Высокие. Белые.

Не люди. Скорее, столбы уплотненного тумана, вытянутые, безликие. Они не двигались, но сани неслись галопом, а фигуры не отставали, скользя меж деревьев параллельным курсом.

Их было много. Пять, десять… целая процессия.

Вдруг Кузьма обмяк.

Вожжи провисли. Голова десятника упала на грудь.

— Тепло… — пробормотал он, улыбаясь блаженной улыбкой идиота. — Печка… Сейчас лягу…

Кони, почувствовав слабину, начали сбиваться с шага, поворачивая влево. Прямо в ельник. Прямо в объятия Белых.

— Кузьма! — заорала Марина.

Бесполезно. Гипноз.

— Игнат! — она обернулась к кузнецу. — Гвозди!

Игнат, стоявший позади, понял всё мгновенно. Он не стал будить возницу. Он сунул руку в мешок, зачерпнул горсть тяжелых, кованых четырехгранных гвоздей.

И с рыком швырнул их в лес, в белые силуэты.

— Получай, нечисть! Железо! Холодное!

Вжик-вжик-вжик!

Гвозди прошили воздух.

Там, где металл коснулся белой мглы, раздался звук, похожий на шипение капли воды на раскаленной сковороде.

Белые фигуры дрогнули и рассыпались снежной пылью.

Шепот в голове Марины оборвался визгом.

Кузьма встрепенулся, словно его ударили током.

— Твою ж мать! — заорал он, хватая вожжи. — Куда прете⁈

Он рванул коней вправо, выравнивая сани.

— Не слушать! — кричала Марина, сжимая в руке незажженный факел. — Афоня, держи периметр! Игнат, кидай соль!

Кузнец зачерпнул из мешка горсть четверговой соли и швырнул её веером за борт.

Воздух заискрился. Тени отпрянули.

— Работает! — прохрипел Игнат. — Боятся, гады!

Они проехали еще версты три. Лес стал реже, переходя в болотистый кустарник.

Волчья Падь.

Впереди, в низине, Марина увидела зарево.

Слабое, умирающее красноватое пятно.

— Там! — Кузьма привстал. — У Черного Камня! Там наши!

Но между санями и заревом двигались тени.

Много теней.

Это были не Белые. Это были люди.

В свете луны блеснули шлемы и наконечники копий.

— Тверские! — рыкнул Игнат, перехватывая молот поудобнее. — Засели, псы, ждут, пока наши замерзнут.

Враги услышали грохот саней.

Отряд человек в двадцать развернулся, перекрывая дорогу. Вскинули луки.

— Стоять! — донеслось ветром. — Стрелять буду!

— Прорываемся! — Марина скомандовала ледяным тоном. — Игнат, огонь!

Она схватила первый горшок. Фитиль, пропитанный маслом.

Игнат чиркнул огнивом, поднес факел.

Фитиль вспыхнул злым, коптящим пламенем.

— Дави их, Кузьма! — заревел кузнец.

Тройка тяжеловозов, чувствуя приближение драки, перешла в карьер. Обитые железом сани превратились в таран.

Стрела ударила в борт, дзинькнув о металл. Другая просвистела над ухом Марины.

— Лови гостинец! — крикнула она и швырнула горшок.

Он описал дугу и рухнул прямо под ноги передним рядам ратников.

БАХ!

Керамика разлетелась. Спирт, смешанный с маслом и дегтем, вспыхнул мгновенно.

Огонь был не просто горячим — из-за полыни и соли он горел зеленовато-синим, жутким светом.

Запахло паленой шерстью и ужасом.

Лошади врагов шарахнулись. Люди закричали.

— Ведьма! Огнем жжет!

— Дорогу! — ревел Игнат, швыряя второй горшок, а за ним — горсть гвоздей-ежей под копыта.