Кофейная Вдова. Сердце воеводы (СИ) - Миро Алиса - Страница 7

Глава 1.7

Проблемный актив

Торг гудел, но теперь этот шум не пугал. С горячим хлебом внутри и серебром в кармане Марина чувствовала себя не жертвой, а игроком.

Первым делом — ноги.

Она нашла ряд валяльщиков по запаху мокрой шерсти.

Выбрала короткие, плотные «коты» — войлочные полусапожки, грубые, но добротные.

Спрятавшись за телегой, она совершила священнодействие: размотала грязные тряпки, сняла свои итальянские колодки и сунула ноги в войлок.

Мягко.

Это было почти эротическое переживание. Жесткая, свалявшаяся шерсть обняла ступни, мгновенно сохраняя тепло. Никаких колодок, никаких супинаторов. Просто теплое, мягкое облако.

Ботильоны отправились на дно холщового мешка, купленного у той же торговки. Следом туда же лег пуховый плат — серый, колючий, но плотный.

Марина накинула плат поверх головы, спрятав лицо. Теперь она ничем не отличалась от десятка других женщин на площади: просто фигура в тулупе и платке.

Марина, блаженно щурясь от тепла в новых валенках, остановилась у лотка с пирогами. Толстая, румяная торговка в трех платках ловко шлепала горячим тестом о прилавок.

— С капустой — деньга, с мясом — две! — гаркнула она прямо в ухо Марине.

Марина положила монетку.

— С мясом. И скажи, мать, чья изба у реки стоит? Та, что с заколоченными ставнями.

Торговка замерла с пирогом в руке. Её маленькие глазки подозрительно сузились.

— А тебе на кой, милая? — она вытерла руки о передник. — Чужая ты, видать. Нечисто там. Лихоманка там живет, да черти в подпечье воют. Окстись, девка.

— Мне не черти интересны, а хозяин, — твердо сказала Марина, забирая пирог. — Кому налог платить?

— Казне, кому ж еще, — буркнула баба, крестясь. — Государева она. Коли жизнь не мила — ступай в Приказную избу. К дьяку Феофану. Только он сейчас лютый, как медведь-шатун. Третьего дня купца плетьми сек за недоимки.

Приказная изба встретила Марину не запахом чернил, а вонью.

Густой, тяжелый дух немытых тел, мокрой овчины, чеснока и безнадежности выплескивался на крыльцо.

Перед низкими дверями бурлила толпа.

Здесь были все: оборванные вдовы, воющие в голос; угрюмые мужики в серых зипунах, мнущие шапки; приказчики купцов, пытающиеся пролезть вперед.

Кого-то тащили под руки — видимо, с правежа. Мужик хрипел, волоча ноги.

— Куда прешь! — кто-то больно ткнул Марину локтем в бок. — Тут с утра стоим!

Марина сжала зубы. Очередь. Советский ЖЭК, помноженный на средневековое бесправие. Если стоять здесь — она замерзнет или потеряет сознание от духоты раньше, чем попадет внутрь.

Она начала работать локтями.

— Пропустите. По личному делу.

Она пробилась к крыльцу.

Дверь преграждал детина в потертом красном кафтане. Лицо рябое, взгляд наглый, пустой. Он грыз орехи, смачно сплевывая шелуху себе под ноги.

Заметив Марину, он лениво опустил поперек прохода тяжелый бердыш. Лезвие с глухим стуком уперлось в косяк.

— Куда лезешь, рвань? — процедил он, скользнув взглядом по её грязному тулупу. — Дьяк занят. Дела государевы решает. Не до бабьих слез.

— Куда лезешь, рвань? — лениво процедил он, скользнув взглядом по её грязному тулупу. — Дьяк занят. Дела государевы решает. Не до бабьих слез.

Марина медленно подняла голову. Она убрала руку с палки, словно это была грязная ветка.

Внутри неё включился режим «Генеральный директор». Спина выпрямилась, взгляд стал холодным и жестким.

— Ты не понял, служивый, — сказала она тихо, но так, что мужик перестал жевать. — Я не просить пришла. Я принесла.

Рука Марины скользнула из рукава.

На ладони тускло блеснула серебряная чешуйка. Крупная.

Она поднесла монету к самому носу стражника, глядя ему в глаза.

— Дело государственной важности. Убыток казне предотвратить надо. Или ты хочешь, чтобы Дьяк узнал, что ты серебро в воротах разворачиваешь?

Стражник моргнул. Сглотнул. Жадность боролась с ленью.

Он ловким движением смахнул монету с её ладони.

Убрал палку.

— Живо, — буркнул он, толкая дверь плечом. — Только если погонит — я не виноват.

В низкой горнице, заваленной свитками до самого потолка, чадили сальные свечи. За огромным столом, похожим на плаху, сидел Феофан.

Он был монументален. Красное, потное лицо, борода в хлебных крошках, глаза-буравчики. Сейчас он орал на какого-то щуплого купчишку, который трясся мелкой дрожью.

— Где пошлина за воск⁈ — ревел Феофан. — В яму посажу! Сгною!

Марина поняла: сейчас или никогда. Ждать паузы нельзя — выгонят. Нужно перехватить инициативу. Агрессивные переговоры.

Она шагнула к столу, оттесняя купчишку бедром.

И с размаху хлопнула ладонью по столешнице.

Под её ладонью звякнуло серебро. Горсть.

Звук металла разрезал крик Дьяка, как нож масло.

Феофан поперхнулся на полуслове. Он уставился на серебро, потом медленно поднял налитые кровью глаза на Марину.

— Ты кто такая?.. — просипел он угрожающе. — Стража!

— Вдова Марина Игнатьева, — четко, без дрожи ответила она. — Из Твери.

Она говорила громко, чтобы слышали писцы в углах. Легенда рождалась прямо сейчас.

— Муж мой, купец Игнат, вез товар на Нижний. Под Угличем лихие люди налетели. Обоз сожгли, мужа посекли. Я одна лесами ушла.

— Документы? — рявкнул Феофан, не глядя на деньги, но накрыв их своей ручищей. — Подорожная где? Грамота проезжая?

— Сгорело всё, — Марина смотрела ему прямо в переносицу. — В телеге осталось. Я в чем была, в том и спаслась.

Дьяк прищурился.

— Значит, беспаспортная. Бродяжка. В городе жить не дозволено. По закону — батогов тебе и за ворота. Или в холопки продать, как беглую.

— Я не бродяжка. У меня есть средства. И я хочу осесть здесь. Платить налоги в твою казну.

Она разжала пальцы второй руки. Там лежала еще одна монета.

Феофан посмотрел на серебро. Потом на Марину. Потом на своих писцов, которые тут же уткнулись в бумаги, делая вид, что оглохли.

Сделка была рискованной, но выгодной. Баба при деньгах, не похожа на беглую крепостную, больно дерзкая. Скорее уж и правда купчиха.

— Игнатьева, говоришь… — проворчал он, сгребая монеты в ящик одним неуловимым движением. — Из Твери… Ну, бывает. Дело житейское. Разбойников нонче много…

Он повернулся к тощему подьячему в углу.

— Семён! Пиши. Вдова Марина, Игнатова жена. Прибыла… — он глянул на Марину, — … с обозом. Встала на постой. Пошлину внесла. Выдай ей вид на жительство.

— И еще, — Марина не отходила от стола. — Жить мне негде.

Она подвинула к нему горсть серебра.

— Старая изба, бывшая мытня у реки. Стоит пустая третий год. Гниет. Казне — прямой убыток. Я беру её в наем.

Дьяк поперхнулся.

— Мытня? Проклятая?

— Она самая.

— Белены объелась, баба? Там же черти в подпечье воют! Кто ни заедет — через три ночи сбегает.

— Я с чертями договорюсь. Мне тишина нужна. Плачу вперед за полгода. Ремонт — за мой счет.

Дьяк посмотрел на неё с суеверным уважением. Деньги за документы, серебро за проклятый дом. Странная баба. Бедовая. Но платит.

— Гривна в год, — буркнул он для проформы.

— Полтина, — отрезала Марина. — Дом — рухлядь. И ты это знаешь.

— Ладно. Твои похороны.

Он махнул рукой Семёну.

— Пиши вторую грамоту. Мытню старую… вдове этой… сдать. До Петрова дня. Без права переуступки.

Скр-р-и-и-п.

Звук пера по бумаге был самым сладким звуком в мире. Бюрократическая машина скрипела, но работала.

Семён, шмыгая носом, протянул ей два свитка.

Первый — «Выпись из книги», её новый паспорт. Теперь она не пришелец из будущего, а легальная налогоплательщица.

Второй — «Договор найма».

— На, — Феофан уже потерял к ней интерес, пересчитывая прибыль. — Владей. Если жива к утру останешься — свечку поставь. И смотри мне, налоги не задерживай. Я, если что, и с того света достану.