Таинство первой ночи (СИ) - Хиж Ксения - Страница 26

- Хорошо, - сказал Глеб. Голос его стал деловым, но в нём слышалась какая-то странная, торжественная грусть. – Я вернусь через две недели. Заберу тебя. Будь готова.

- Хорошо, - прошептала она и положила трубку.

Телефон выпал из её рук. Она лежала в темноте, и по щекам текли слёзы. Впервые за долгое время от облегчения. Она приняла решение. Подлое, эгоистичное, спасительное решение бежать. Оставить мать, брата, этот дом с его страшной тайной. Спасти себя, чтобы когда-нибудь, может быть, иметь силы спасти других.

Она заснула под утро, и ей снилась не Москва и не Глеб.

Ей снилась она сама в белом халате, в холодном, чистом помещении. Она стояла над телом незнакомой женщины и тихо, профессионально, без дрожи в голосе, диктовала помощнику: Причина смерти …

35

Два дня до приезда Глеба растянулись в вечность, наполненную густым, тягучим страхом. Отец словно чувствовал её внутренний счётчик. Он не уходил из дома. Сидел в кухне, пил, и его тяжёлый, изучающий взгляд постоянно скользил за Лилианой, куда бы она ни пошла. Он стал задавать странные вопросы.

- Ты этот свой диплом скоро получишь? – спросил он за обедом, разминая хлебный мякиш толстыми пальцами.

- В конце июня, - коротко ответила Лили, не поднимая глаз от тарелки.

- И что? В медсёстры пойдёшь? Колоть уколы?

- Может быть.

- А в городе жить будешь? – в его голосе прозвучала не то насмешка, не то угроза. – В общежитии, с девчонками? Или сразу замуж выскочишь, чтобы тебя содержали?

Лили почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Он прощупывал её планы. Хотел понять, насколько она близка к тому, чтобы вырваться из-под его контроля.

- Не знаю ещё, - сказала она, вставая, чтобы унести тарелку.

- Знать бы, - пробормотал он себе под нос, но достаточно громко, чтобы она услышала. - Все вы, бабы, одинаковые. Учуете свободу и крылья расправляете. А потом падаете. Или их вам обрезают.

Она замерла у раковины, сжимая в руках фаянсовую тарелку так, что пальцы побелели. Вода текла из крана, наполняя гулкой тишиной маленькую кухню. Мать, сидевшая в углу, беззвучно пошевелила губами. Младший брат испуганно смотрел то на отца, то на сестру.

Лили медленно поставила тарелку в мойку, вытерла руки и, не оборачиваясь, вышла.

Ей нужно было проверить, на месте ли телефон.

Она заперлась в комнате, достала его из-под матраса.

Снимки блокнота отца были на месте. Нужно было избавиться от любых улик, связывающих её с его тайной.

Вечером того же дня, когда она вернулась с рынка, её ждал сюрприз.

Дверь в её комнату была приоткрыта. Она всегда закрывала её. Войдя, она поняла: кто-то был внутри. Ничего вроде бы не было тронуто, но ощущение было такое, словно воздух перемешали грязными руками.

Книги на полке стояли чуть иначе.

Подушка на её кровати лежала не так, как она оставляла.

И ящик комода, где она хранила нижнее бельё и несколько старых писем от Ульяны, был выдвинут на пару сантиметров.

Она не могла позволить ему понять, что заметила обыск. Она аккуратно поправила подушку, закрыла ящик комода. Потом села на кровать и уставилась в стену, чувствуя, как ярость медленно остывает, превращаясь в ледяное, беспощадное спокойствие, которое она теперь носила в себе как доспехи.

На следующий день, в день приезда Глеба, отец неожиданно собрался на заработки.

Он долго и тщательно мылся в бане, чего не делал неделями, надел относительно чистую рубашку. Собирая свой рюкзак, он бросил на неё взгляд.

- На трассу, - буркнул он, как бы отвечая на не заданный вопрос. – Бригада обещала работу на неделю. Денег привезу.

Он сказал это с каким-то странным вызовом, будто проверял её реакцию.

Лили молча кивнула, продолжая мыть пол. Внутри всё сжалось. Он уезжал. На неделю. Значит, у неё есть неделя относительно спокойной жизни. Неделя, чтобы встретиться с Глебом, подышать, подумать.

Когда дверь за ним захлопнулась, в доме воцарилась непривычная, звенящая тишина. Даже мать, казалось, вздохнула свободнее.

Она впервые за долгое время сама встала и сварила кашу.

Лилиана закончила уборку, переоделась. Надела единственные свои более-менее приличные джинсы и чистую футболку. Волосы собрала в тугой хвост. Не для того, чтобы понравиться Глебу. Для себя. Чтобы чувствовать себя собранной, цельной. Чтобы надеть маску нормальной девушки, пусть и на пару часов.

Она вышла из дома, не сказав никому куда. Мать не спросила.

Воздух был прохладным, пахло дождём. Она шла по знакомой дороге к ДК, и с каждым шагом груз с плеч будто понемногу спадал. Она была вне его досягаемости. Всего на несколько часов, но это было всё.

Глеб ждал её на ступенях, прислонившись к колонне.

Увидев её, он выпрямился.

На нём были джинсы и тёмная куртка, без намёка на столичный лоск.

Он выглядел усталым, но его глаза, когда он её увидел, вспыхнули огнём восхищения, вины, интереса.

- Привет, - сказал он, и его голос прозвучал тихо, без привычной бархатной театральности.

- Привет, - ответила Лили, останавливаясь в паре шагов от него. Между ними повисла пауза, наполненная всем, что произошло с последней их встречи: болью, поцелуем в темноте, смертью, правдой.

- Пойдём? - он кивнул в сторону двери. - Я смонтировал черновой вариант. Очень короткий. Хочу, чтобы ты посмотрела первой.

Она кивнула и последовала за ним внутрь пустого, пахнущего пылью зала. Он привёл её в маленькую комнатушку, где стоял ноутбук и два стула. На экране была пауза на кадре: размытое, дождливое окно заброшенного дома.

- Садись, - сказал Глеб. - Это не итоговое кино. Это эскиз. Моё видение. Нашей... этой истории.

Он нажал кнопку, и экран ожил.

И Лилиана увидела свой мир его его глазами.

Были кадры рынка, но не убогие, а полные странной, угасшей жизни.

Были лица старух, но в них читалась не злоба, а покорность судьбе.

Были болота, снятые так, что они казались не гиблым местом, а древним, молчаливым храмом.

И были девушки. Их не было в кадре, но их присутствие чувствовалось в каждом кадре: в качающихся на ветру качелях, в забытой на заборе кофте, в отражении неба в луже на асфальте.

А потом появилась она.

Со спины, в профиль, силуэтом у окна того самого дома.

Её лицо было в тени, но в позе, в наклоне головы читалось всё: тоска, ожидание, решимость. Он поймал её суть.

Фильм длился двадцать пять минут.

Когда экран погас, в комнате повисла тишина.

Лили не могла говорить.

Она сидела, сжимая подлокотники стула, и чувствовала, как по её щекам текут слёзы.

- Ну что? - тихо спросил Глеб. Он сидел рядом, не глядя на неё, уставившись в тёмный экран.

- Это... красиво, - прошептала она. - И очень страшно. Потому что это правда, но не вся правда.

- Вся правда никому не нужна, - сказал он. - Она убивает. Искусство должно... показывать суть. Не разрез, а шрам.

Он повернулся к ней. Его лицо было близко.

- Ты мой шрам, Лили. И моя муза. Я не могу это вырезать.

- Ну что ты такое говоришь?

- Говорю, как есть. И я хочу сказать тебе, что этот фильм выйдет по телевиденью, как мой первый документальный о жизни маленьких поселений. Будет еще озвучка, эту историю я планирую заявить в массы.

- Как? – она выдохнула. – Меня увидят по телевизору?

- Да. Везде. Я планирую снять цикл документальных короткометражек. Этот первый.

- Но я не хочу так.

- Лили! Это не обсуждается. – Сказал мягко, но твёрдо, подошел к ней вплотную, обхватил ее лицо ладонями и поцеловал её.

Лили не сопротивлялась.

Она позволила этому случиться. Потому что в этом поцелуе, в этой тёмной комнате, перед этим экраном, показывавшим её душу, она на мгновение переставала быть дочерью убийцы, сестрой пропавшей и мёртвой, заложницей болот.

Она становилась просто девушкой, которую поцеловал талантливый, красивый мужчина. И в этой простой, горькой несправедливости был свой, извращённый покой.