Убийство цвета «кардинал» - Киндерская Людмила - Страница 2

«Я ненормальная, – решила Силиверстова, – меня током надо лечить. Зачем мне туфли и эта пафосно-крохотная вещица под названием “клатч”?»

Полина заглянула в пакет и приоткрыла обувную коробку. Туфли «то ли ализаринового цвета, то ли “кардинал”» были полны достоинства – насколько можно лежать в коробке с достоинством.

Дунул откуда-то взявшийся ветер, подхватил кучку жухлых листьев, лежавших у дороги, и затанцевал хороводом вокруг Полины. Она поежилась, подтянула повыше молнию на куртке и поспешила домой. Ей нужно было успеть купить подсолнечное масло, картошку и крупу по списку. На пороге магазина она остановилась. Нет, ну с пакетом “Gutte” толкаться у прилавка крохотной районной лавки – моветон. И она решилась зайти в супермаркет.

«Куплю только масло и гречку, – решила Полина. – Вряд ли будет очень дорого».

В супермаркете было малолюдно. Силиверстова снова приоткрыла коробку с туфлями. Вздохнула и положила в корзину рядом с гречневой крупой бутылку вина пино гри 2007 года, сыр камамбер и пачку креветок.

Сегодня Поля решила больше не заниматься самоедством – завтра, когда закончится этот безумный день, она все взвесит, проанализирует, подсчитает остатки денег и решит, что делать дальше.

Дома было как-то… неухоженно, что ли. И как она раньше этого не замечала? Не может же быть, чтобы вчера в доме было уютно, а сегодня это куда-то делось. Не может. Значит, так было всегда, во всяком случае давно. Чтобы как-то это исправить, Полина убрала квартиру, протерла листья фикуса, накрыла стол скатертью.

Только после этого она развернула тончайшую папиросную бумагу, достала туфли и поставила их в центр стола. Сесть за ужин не переодевшись, когда там царствовала Обувь «то ли ализаринового цвета, то ли “кардинал”», было невозможно.

Она стояла перед раскрытым шкафом и рассматривала свои наряды: серый сарафан и свитер, черная юбка и брюки и еще несколько вещей, тоже темных, немарких, добротных, практичных.

Полина накинула куртку, вернула туфли в коробку, опустила ее в пакет “Gutte” и вышла с ним на улицу. Уже окончательно стемнело. От обилия мерцающего света город был похож на гигантский инопланетный корабль. По асфальту гирляндами огней скользили фары машин, на нем отражался неоновый блеск реклам. Поля шла в толпе людей и впервые за долгое время не ощущала своего одиночества.

В двух кварталах от ее дома расположился большой торговый центр, в котором она ни разу еще не была. Ее пугали стеклянные витрины во всю стену, манекены в шикарной одежде и выложенные на бархат драгоценности. Это все было из другой, счастливой, праздничной жизни. Но сегодня она ни секунды не замешкалась в дверях магазина. Удивительно, но надпись “Gutte” творила чудеса. Даже самые высокомерные и спесивые продавцы растягивали губы в дежурной улыбке, едва увидев в руках Полины фирменный пакет обувного бутика.

Через час ее гардероб изрядно пополнился: она купила синюю юбку до колена, голубую блузку, белый пуловер, бежевые брюки и такого же цвета кардиган. Увидев сумму чека, она дернулась, хотела было положить вещи на место, но как это сделать?! На нее смотрят продавцы, в ее руках пакет “Gutte” с туфлями «то ли ализаринового цвета, то ли “кардинал”», а дома на столе, покрытом скатертью, стоит бутылка вина пино гри. Полина, приняв равнодушный вид, небрежно достала кошелек и слегка подрагивающей рукой протянула купюры кассиру.

Дома она надела новые брюки и пуловер, немного посомневалась, подходить к зеркалу или не стоит, – но все-таки подошла. Повернулась одним боком, потом другим, оценила, как сидят на ней обновки, стараясь не думать о том, сколько они стоят. Налила вино в бокал и выпила его мелкими аристократическими глотками.

Туфли снова заняли свое почетное место в центре стола.

– Ужин на двоих, – произнесла Силиверстова. – Я и туфли. Хотя если туфли – это пара, то, получается, ужин на троих. Где третий, как водится, лишний.

Она отпила еще немного вина и продолжила монолог:

– Как я дожила до такого одиночества, что даже выпить не с кем? В смысле поужинать. Сама виновата? Ну-у-у… не знаю. Я никого не обманывала и не предавала. Но расплачиваюсь почему-то я.

Она задумалась, погрустила, но вдруг стряхнула с себя оцепенение.

– А знаете, что я вам скажу, – снова обратилась она к туфлям. – Одиночество – это прекрасно. Оно лишает иллюзий. Вот Вера, наша секретарша. Так от нее муж ушел к коллеге. Наташа застала своего с любовницей через два месяца после свадьбы. Тонькин пьет, как бочка, и дерется.

Туфлям были непонятны ее стенания, они были слишком самодостаточны. Полина почувствовала раздражение и с мстительным удовольствием уложила их в коробку.

– Пора и мне на боковую, – сказала она.

Раньше, еще вчера, она легла бы спать, а со стола убрала бы утром. Но не сегодня. Сегодня это было совершенно немыслимо. Полина мыла посуду и думала о загадочной для нее психосоматике. Неужели правда, что, если ты кого-то не простил, болезнь может переродиться? Страшное слово «рак» она не разрешала себе произносить даже в мыслях, проще было думать «переродиться».

Нужно попробовать порыться в интернете. В конце концов, мало ли что болтал средний медицинский персонал?! Разве они врачи? На запрос «психосоматика» поисковик выдал несколько страниц информации, и в каждой статье было одно и то же: «Вы лелеете в себе старые обиды и потрясения. Великая тайна или горе пожирают и не дают покоя».

Полина задумалась. И ничего она старые обиды не лелеет. Она с ними просто живет. Много лет.

И она снова утвердилась в мысли, которая пришла к ней в холле клиники «Парацельс»: чтобы ничто и никуда не «переродилось», нужно сделать операцию, пусть даже в муниципальной больнице.

Полина натянула пижаму, рухнула в постель и моменталь-но уснула.

Глава 2

Он в волнении ходил по офису, стараясь не наступать на белый пушистый ковер. Очнулся от своих мыслей и невесело усмехнулся: не хватало еще разуться! Столько времени прошло, а стоит только забыться, как на поверхность выползает бессознательное. В своей богатой сытой жизни он покупает белоснежный ковер и бросает его на пол, а голос из голодного нищего детства шепчет: «Жалко под ноги-то – испачкается».

Своего отца он никогда не знал. Маму почти не видел: она все время работала, домой приходила поздно, когда он уже спал. Зато он прекрасно помнил бабку и запах кислой капусты, которым пропахла их квартира. Он помнил, что всегда хотел есть, потому что ничего, кроме пустых щей, в доме не бывало. Иногда бабка варила подмерзшую картошку, которую покупала на рынке за бесценок, и это был настоящий праздник. Картошка была сладкая, водянистая, но сытная.

Денег в их семье не было даже на покупку вещей в секонд-хенде, поэтому бабка собственноручно перелицовывала поношенные вещи. Это когда лоснящуюся от старости вещь перешивают, сделав изнанку лицевой стороной.

Он был изгоем в классе – нищий, вечно голодный и злой. Но однажды его жизнь круто изменилась. Было очень поздно, он беспокойно ворочался на раскладушке и от голода никак не мог уснуть. Он пошел на кухню, налил в щербатую кружку студеной воды, подошел к окну и стал пить мелкими глотками. В это время к их дому подъехали две милицейские машины, и он испугался до ужаса, потому что понял, что пришли по его душу. Сегодня, пока одноклассники были в столовой, он прошелся по их портфелям. У кого яблоко вытащил, у кого конфету. Он это делал не первый раз, но сегодня его поймала за руку классная руководительница. Она такой вой подняла, грозилась милицию вызвать. Вот и вызвала.

Он юркнул к себе за шторку, рухнул на раскладушку и притворился спящим. Через минуту раздался звонок в дверь, потом в нее забарабанили со словами: «Откройте, милиция!»

Бабка закричала, заголосила, стала двигать комод – видимо, хотела забаррикадировать дверь. Но пара сильных ударов – и дверь, сорвавшись с петель, с треском ввалилась в квартиру.

Он замер на раскладушке и мечтал умереть. За перегородкой топали, шумели, бабка причитала. А потом позвали понятых.