Чужие степи – часть девятая (СИ) - Ветров Клим - Страница 32

Долго идти не пришлось, лагерь никуда не делся, но судя по тому что я видел, основная масса техники ушла, правда не вся. На дальнем конце, у въезда, замерли угрюмые силуэты двух танков Pz IV. Возле них теплились огоньки, слышались приглушённые голоса. Кроме них осталось ещё несколько грузовиков, мотоциклы, и с полдюжины палаток, разбросанных теперь более хаотично.

Палатка полковника фон Штауффенберга стояла на своём старом месте. Охраны у входа не было, но я видел неторопливый патруль из двух солдат, обходивший периметр в пятидесяти метрах. Я выждал, пока они скрылись, и бесшумно юркнул внутрь.

Темнота была почти абсолютной, лишь слабый отсвет от тлеющих костров где-то снаружи проникал сквозь брезент. Я проморгался, подождал пока глаза привыкнут к темноте, и смог различить силуэт походной койки. На ней, под одеялом, угадывалась фигура. Я наклонился подходя ближе, но в этот момент фигура резко вздрогнула и перевернулась.

Его глаза блеснули в темноте, широко открытые, его рука рванулась к тумбочке, где лежал пистолет.

Не задумываясь, я нанёс короткий, жёсткий удар кулаком снизу вверх, прямо в челюсть. Удар пришёлся чётко, с глухим, неприятным звуком. Его голова дёрнулась назад, тело на мгновение обмякло, руки беспомощно упали.

Взяв со столика полотенце, я с силой засунул его кляп в рот полковнику, а затем скрутил ремнем за спиной руки.

Выглянув из палатки, убедился, что патруль ещё не вернулся, и взвалив его на плечи, пошел в сторону мотоциклов. Добравшись, уложил тело полковника в коляску, накрыл с головой брезентом, который валялся рядом.

Хотелось есть. Перед тем как двинуться, заскочил к потухшей походной кухне. В чёрном котле ещё тлели угли, а рядом стоял алюминиевый котелок с остывшей кашей.

Я замер у котла, прислушиваясь к ночи. Патруль где-то далеко, доносился лишь смутный гул голосов от танков. А внутри всё горело пустотой. Не голодом — это чувство было куда примитивнее. Это была жгучая, сосущая потребность в топливе. Тело, заново слепленное из ничего, требовало плату за свое воскрешение. Сырость, холод и эта пустота под ребрами были частью счета.

Я сорвал крышку с котелка. Внутри была холодная, слипшаяся серая масса — перловая каша с салом, уже покрытая жирной плёнкой. Без запаха, без вкуса. Просто топливо. Я черпнул горсть прямо рукой, сунул в рот и стал жевать, не отрывая глаз от края палаток, откуда могли вернуться часовые. Глоталось туго, комом, но с каждой горстью по телу разливалась слабая, влажная теплота, как будто в печку подбросили щепок. Я съел всё, до последней крупинки, выскреб пальцами. Потом зачерпнул из лужи дождевой воды, смывая с лица и рук грязь и остатки еды.

Закончив с «трапезой», так же бесшумно я вернулся к мотоциклу, и не задерживаясь, потолкал его прочь от лагеря. Тяжелая машина, отягощенная грузом в коляске, сначала неохотно, а затем послушно покатилась вперед по влажному грунту. Мы двигались под небольшой, но ощутимый уклон, в сторону темной балки, что виднелась впереди. Это облегчало работу.

Я начал считать шаги. Это помогало не думать ни о чем постороннем, только о расстоянии. Метод был прост: я знал среднюю длину своего шага.

Раз, два, три… Колеса мягко шуршали по мокрой траве. Тело в коляске под брезентом не шевелилось. Сорок семь, сорок восемь… Ночь была моим укрытием. Дождь усиливался, превращаясь в ровный, монотонный шум, заглушающий все остальные звуки. Я прислушивался: позади, сквозь шум дождя, доносился лишь редкий, приглушенный смех со стороны танков. Никто не поднимал тревоги.

Сто двадцать, сто двадцать один… Ноги работали автоматически. В горле пересохло, но это была второстепенная деталь. Я сосредоточился на земле под ногами. Уклон то увеличивался, то почти сходил на нет. Я корректировал усилия, то толкая мотоцикл, то почти сдерживая его на спусках. Восемьсот пять… Лагерь скрылся за спиной, поглощенный тьмой и дождем. Теперь вокруг была только сырая, черная степь да редкие кусты, мелькавшие как призраки.

Тысяча триста сорок… Я остановился, переводя дух. По моим расчетам, это был километр. Огляделся. Балка, к которой я направлялся, была уже близко, её темный провал виднелся слева. Отошёл уже достаточно далеко. Звук мотора, даже в ночной тишине, не должен был донестись до лагеря — его поглотили бы дождь, расстояние и рельеф местности.

Я обошёл мотоцикл, приподнял край брезента. Полковник лежал в той же позе, его дыхание под мокрой тканью было медленным и ровным. Оглушение ещё не прошло. Идеально.

Я сел в седло, резко пнул стартер. Двигатель кашлянул раз, другой, и на третий с хриплым, недовольным ревом ожил. Врубив первую передачу, я плавно отпустил сцепление, и «Цундапп», тяжело пыхтя, покатил дальше, уже на своей тяге, увозя нас в глухую, дождливую ночь.

Глава 17

Рассвет застал нас в степи, километрах в двадцати к северо-востоку от станицы. Я заглушил двигатель «Цундаппа», когда заметил впереди колонну из пары мотоциклов, броневика и нескольких грузовиков. Сам быть обнаруженным не боялся, шел дождь, заметить такую мелкую одиночную цель на фоне чилижных кустов сложно, поэтому я не переживал.

Воспользовавшись остановкой, а может очнувшись от тишины, полковник фон Штауффенберг сбросил брезент. Он сумел выплюнуть остатки кляпа и молча уставился на меня.

Сначала в глазах его было только недоумение, потом — идентификация. И затем — то, чего я не видел у него прежде: чистый, неконтролируемый шок. Его зрачки резко расширились, дыхание прервалось. Он отшатнулся, насколько позволили связанные руки, и из его горла вырвался сдавленное, хриплое рычание на немецком:

— Sie… Sie sind… Ich habe… Ich habe auf Ihre Stirn geschossen! Direkt! Das ist unmöglich!

Это был суеверный ужас человека, чья картина мира дала трещину. Он ведь убил меня, и был в этом на сто процентов уверен. Логика, наука, весь его опыт кричали, что я должен быть мёртв. А я сидел перед ним и смотрел, не отводя взгляда.

Он задышал чаще, пытаясь взять себя в руки. Паника отступила, уступив место осознанию. Он перешёл на отрывистый русский, словно каждое слово давалось ему с усилием:

— Как… Вы… Что?

Я не стал отвечать, вместо этого кивнул в сторону удаляющейся немецкой колонны.

— Забудьте про меня. Подумайте о них. И о всех, кто идёт за ними. Вы совершаете стратегическую ошибку, полковник.

Он замер, его мозг, ещё не оправившийся от шока, на удивление быстро переключился на знакомую колею тактического анализа.

Я тоже задумался.

Планшет лежит у меня на коленях, со всеми картами. Красные стрелы, синие квадраты, условные знаки. Всё как на ладони. Аэродром — вот он, отмечен крестиком в тридцати километрах к северо-западу. Маршруты ударных колонн — жирные линии, сходящиеся на станице. Точки сосредоточения пехоты, артиллерийские позиции, даже график проходов катеров на реке. Вся их тактическая машинка, разложенная по полочкам. И толку от этого немца, как от источника информации — в сущности, ноль. Убить? Легко. Чисто, быстро, логично. Обезглавить их операцию ещё до начала. Но… что-то удерживает. Он не фанатик. Не истерик. Шок от моего «воскрешения» он переварил с пугающей скоростью. Его мозг не сломался, это ценно. Он — прагматик до мозга костей. А прагматиком можно управлять.

Вербовка.

Мысль возникла сама собой и сначала показалась абсурдной. Немецкий аристократ, полковник люфтваффе — и вдруг наш агент? Но чем больше я смотрел на него, тем чётче видел не солдата идеи, а менеджера. Управленца. Человека, который верит в системы, эффективность, личный статус. Его «новый порядок» — не фанатичная мечта, а инженерный проект. А что, если предложить ему проект покруче?

Сначала был кнут. Он его уже получил сполна. Собственная смертельная неудача, воплощённая в живом, дышащем экземпляре сидящем перед ним. Теперь — пряник. Но не просто жизнь. Нужно нечто большее. То, что заставит его захотеть изменить сторону. Он мечтает построить империю ариев, надеясь когда-то вывести сверхчеловека. Что, если предложить ему самому стать этим самым сверхчеловеком? Частью новой, высшей касты. Бессмертной. Неуязвимой. Сильной. Доказать что я, как образец, — не аномалия, а потенциал. И этот потенциал можно ему пообещать. В обмен на преданность.