Чужие степи – часть девятая (СИ) - Ветров Клим - Страница 39

Он потушил недокуренную самокрутку о край стола.

— Поэтому спектакль со взрывами — это хорошо. Это заставляет немцев пойти в лобовую атаку, подставить себя под наш огонь и… под возможный удар с тыла, если городские решат быть «союзниками». А если городские решат быть шакалами… — Он тяжело вздохнул. — Тогда у нас будет очень тяжёлый день. И мы будем отстреливаться от них патронами из тех же партий, что им отдали. Вот такая арифметика.

— А на их аэродром? Не думали подобраться?

Твердохлебов посмотрел на меня долгим, усталым взглядом, в котором не было ни упрека, ни раздражения, лишь тяжелая констатация факта.

— Думали, Василий. Не просто думали. Дважды пытались. — Он тяжело вздохнул, и его плечи слегка сгорбились. — Аэродром у них в чистом поле, видимость — километров на десять. Первый раз один парень вернулся, пулевое в легком, еле дотянул. Говорит, даже не понял, откуда стреляли.

Он помолчал, вытирая ладонью лицо.

— Второй раз хотели минометами накрыть с дальней дистанции, но не доехали, потеряли двоих, минометы пришлось бросить.

Он поднял на меня глаза.

— Подойти близко нельзя, Василий. Степь — она как стол. И они этот стол прикрыли так, что любая мушка видна. Пока не наткнёшься на секрет в землю зарывшийся, или на пулемёт в глиняном холмике, не поймёшь. А как наткнёшься — поздно будет.

Я смотрел на карту, и она вдруг перестала быть просто схемой. Она стала полем сложной, многоходовой игры, где мы не только отдавали свои фигуры, но и вооружали чужого, ненадёжного игрока, сидящего за тем же столом. И наша ставка в этой игре была самой высокой — само существование.

— Значит, готовимся ко всему, — констатировал я, и это звучало как окончательный приговор.

— Ко всему, — подтвердил Твердохлебов, и в его глазах читалась та же гнетущая тяжесть выбора, который, возможно, уже был ошибкой.

Глава 20

Я вышел из душного, прокуренного блиндажа и сделал глубокий вдох. Рассвет разгорался, окрашивая небо в бледные, водянистые тона.

И тут я услышал гул.

Низкий, натужный, вибрирующий — совсем не похожий на ровный рокот немецких «Юнкерсов» или воющий напев «Мессершмиттов». Этот звук был низким, дребезжащим, словно из другого времени. И он шёл не с севера, а со стороны реки.

Я замер, инстинктивно пригнулся, всматриваясь в серую пелену неба над водной гладью. И увидел два угловатых силуэта, вынырнувших из речной дымки. Бипланы. Неуклюжие, с расчаленными крыльями и с не убираемыми стойками шасси. «Фоккеры». Точь-в-точь как мой, сгоревший не так давно. Неужели с авианосца?

Вскочив на велосипед, я рванул по направлению к аэродрому так быстро крутя педали что ветер свистел в ушах, смешиваясь с натужным гулом, который теперь разворачивался над станицей. Я мчался по пустынной утренней дороге, петлявшей между огородами, а в небе, сделав широкий круг, два силуэта начали снижение, заходя на посадку.

Я подкатил к полосе как раз в тот момент, когда первый «Фоккер», кренясь и подпрыгивая на кочках, коснулся земли и с грохотом покатился по жёсткой траве. За ним, выдержав дистанцию, пошёл на посадку второй.

К самолетам уже подбегали люди из аэродромной команды, подкатывая тележки с канистрами и пару бочек. Из кабины первого «Фоккера» выбрался лётчик. Это был Григорий Иванович, один из пилотов Нестерова. Снимая очки и кожаный шлем, он заметил меня, и по его закопченному, небритому лицу расплылась широкая, почти мальчишеская ухмылка.

— Ну не красавец ли⁈ — он хлопнул ладонью по борту своего самолёта. — Как новенький, а?

Я подошел ближе. Машина и правда смотрелась неплохо, особенно на фоне своего недавнего состояния. Следы ремонта были видны — заплаты на полотне, свежая краска на капоте, аккуратно заклепанные листы на борту. Но всё было сделано крепко, с умением.

— Согласен, красивая машина. — согласился я, оглядываясь по сторонам. Аэродром был пуст. Кроме двух только что севших бипланов и кучки людей вокруг них, ни души, ни техники. — А где остальные?

Ухмылка на лице Григория Ивановича сменилась сосредоточенной деловитостью. Он кивнул в сторону реки.

— Все уже там, в семидесяти километрах отсюда. Мы сейчас дозаправимся — и туда же.

Мысль была правильной, ибо держать хоть какую-то авиацию здесь, в ожидании налета, было безумием.

— Верное решение, — сказал я. — Семьдесят километров для вас — не расстояние. А здесь…

— Здесь под бомбы ложиться смысла нет, — закончил Григорий. — Мы не истребители, чтобы с «мессерами» тягаться. Наша задача — быть там, где нас не ждут, и бить, когда противник к этому не готов. Оттуда мы можем и на разведку выйти, и по их тылам пройтись, если…

Он многозначительно посмотрел на меня, и в его взгляде читалось понимание всей шаткости нашего положения. Эти два ветерана в небе были лишь маленькой частью сложной, рискованной машины, которую мы запускали.

— Удачи вам, Григорий, — сказал я, пожимая его твердую, исчерченную мелкими шрамами руку.

— И вам, — он ответил крепким рукопожатием. — Держитесь тут.

Он развернулся и засеменил к своему самолёту, крича что-то механикам о скорости заправки. Я постоял ещё мгновение, наблюдая, как они хлопочут вокруг машин, торопливо заливая в баки драгоценное горючее.

По-хорошему, мне бы помочь где-то, посодействовать как-то, но кроме сына, думать я ни о чем не мог. Вот куда он девался? Почему не доехал? Наткнулся на немцев? Или просто заблудился? Мысли метались по одному и тому же кругу: Ванька, мотоцикл, степь, немцы. Григорий вот здесь, в небе. Может…

Я сделал два шага к нему, перекрывая шум возни.

— Григорий! Постой. — Он обернулся, бровь вопросительно поползла вверх. — Когда заходили на посадку… не видели ли чего необычного? Рядом со станицей, в степи?

Он нахмурился, его взгляд стал сосредоточенным.

— Необычного? Что именно?

— Сын мой, Ванька. Он должен был прорываться к станице на мотоцикле, с коляской. Не доехал. Не заметили случайно одинокую машину? Может, следы, или еще что-то?

Понимание и тут же — досада мелькнули в глазах лётчика.

— Сын? Понял… Эх… — Он покачал головой. — Нет, ничего не видели. Да и заходили мы не стой стороны… Прости.

Еще один лучик надежды умер не успев родиться. Но тут Григорий, понизив голос, сказал:

— Если очень надо… Мы же сейчас взлетаем. Могу дать круг. Недалеко, конечно — далеко соваться без прикрытия самоубийство. Но километров на пять-десять от станицы глянуть могу. Если мотоцикл на открытом месте — может, замечу. Риск есть, но… для тебя сделаю.

— Спасибо, Григорий. Очень нужно.

— Не благодари, ещё посмотрим, что увидим. — Он уже поворачивался к самолёту, но я его остановил.

— Рация у тебя на борту работает?

— Работает, — кивнул Григорий.

— Отлично. Тогда если что-то — сразу в эфир. Договорились?

Григорий кивнул, и уже не задерживаясь, побежал к своей машине.

Спустя несколько минут, механики откатили тележки. Один за другим, с рёвом и клубами выхлопа, двигатели «Фоккеров» набрали обороты. Машины развернулись и, подпрыгивая на кочках, пошли на взлёт.

Я не стал ждать, пока они скроются в небе. Вскочил на велосипед и рванул обратно, в станицу. Теперь у меня была цель, пусть и призрачная. Радиорубка. Если Григорий что-то увидит, сообщение придёт туда. И я должен быть там, чтобы услышать его первым.

Я влетел во двор одного из домов, теперь больше похожего на блокпост с мешками песка у окон, и почти не сбавляя хода, свернул к низкому, почти незаметному пристрою с массивной металлической дверью. Это и была радиорубка. Снаружи её выдавала только высоченная, тщательно замаскированная под дерево антенна-мачта. Снизу, конечно, маскировка была заметна, но с воздуха — идеальна.

Я постучал, дождался щелчка засова изнутри и толкнул дверь. Помещение освещала тусклая лампа под зелёным абажуром, бросившая призрачное сияние на лица троих человек. Двое — молодой парень и женщина лет тридцати с печальным лицом — сидели у стола, в наушниках, не отрываясь от панелей приемников и передатчиков. Третий, пожилой, с седой щетиной, сидел в углу на ящике, уткнувшись в книжку в разлохмаченном переплёте. Всех я знал: Лёха и Ира радисты на аппаратуре, Яков Михалыч — главный смены. Думал Витек будет, но, видимо, не его дежурство.