Чужие степи – часть девятая (СИ) - Ветров Клим - Страница 59

Я подбежал к ним вплотную, тяжело дыша. Они не реагировали. Просто шли. И тут я вспомнил про схрон. Пайки, аптечка с таблетками. Рюкзак со спальником. И кейс.

Всё осталось там.

Мысль неприятно кольнула, но я отбросил её. Некогда. Нет времени. Если я вернусь — не успею. Портал закроется, дикари уйдут, и всё. Конец.

Я остался с тем, что на мне: автомат, три магазина, две гранаты в кармане, нож, фляга с водой и полпачки галет за пазухой.

А площадка была уже рядом. Я видел марево — едва заметную дрожь воздуха, рябь, как над раскалённым асфальтом. Оттуда тянуло сладковатым запахом гнили и сырости болотного мира.

И тут сзади взревело гулом двигателей набирающих обороты.

Я обернулся. Из-за руин хлебозавода вылетели два вездехода. Бледно-серые, угловатые, с пулемётными турелями на крышах. Они неслись прямо к нам, вздымая снежные вихри.

Загрохотал пулемет. Пули взбили снег слева, высекли искры из бетонных обломков, взвизгнули рикошетом. Дикари даже не ускорились. Они, совершенно не обращая внимания, один за другим входили в портал. Покрышки исчезали, разрезанные невидимой линией. Железяка растворилась в воздухе. Пёстрые спины втягивались в дрожащее пространство, как в воду.

Обогнав последнего, я нырнул в марево, не глядя.

Резкий перепад давления, хлопок в ушах, запах гнили ударил в нос. Свет стал другим — серым, плоским, без теней. Под ногами вместо снега — чёрная жижа, противная, чавкающая. Болотный мир.

Я обернулся.

Пропустив нас, рябь портала потухла. Дикари, даже не оглянувшись, пошли дальше, волоча свой хлам.

Глава 30

Я не пошёл за дикарями.

Они удалялись в сторону своего стойбища, волоча ржавую железяку и покрышки, — четыре пёстрые спины, растворяющиеся в сером, мёртвом свете. Я смотрел им вслед ровно столько, чтобы убедиться: они не обернутся, не нападут, не проявят ко мне никакого интереса.

Потом развернулся и пошёл в другую сторону.

У меня была своя цель. Та, ради которой я вернулся в этот гнилой, промозглый ад.

След. Я нашёл его не сразу — пришлось поплутать между кривых стволов, обходя топкие места, вглядываясь в чёрную жижу под ногами. Но след был там. Чёткий, вдавленный в грязь, с характерным рисунком протектора — мотоцикл Ваньки.

Он вёл углубляясь в лес, прочь от стойбища дикарей, прочь от того места, где меня держали в плену. Я двинулся по следу.

Первый день — или то, что здесь считалось днём — я шёл без остановок. Свет висел надо мной ровный, плоский, без намёка на смену. Когда он погас — резко, будто кто-то щёлкнул выключателем, — пришлось остановиться, наступила ночь.

Первое что я сделал, попытался разжечь костер, и мне это даже удалось, но света от него не было никакого. Такое ощущение что разлитая вокруг тьма просто поглощала световые лучи, как в вакууме.

Отчаявшись подсветить, я на ощупь нашёл дерево покрепче, залез на нижнюю ветку, примотал себя ремнём к стволу, чтобы не свалиться во сне. Автомат повесил на сучок рядом. Спал урывками, вздрагивая от каждого шороха, но ничего не произошло, только ветер шумел в мёртвых кронах, и где-то далеко булькала чёрная вода.

Утро наступило мгновенно — свет включился, и я снова был в пути.

След петлял. Ванька явно объезжал опасные места, огибал топи, или то что ему казалось топким. Иногда след исчезал на твёрдых участках, где корни деревьев сплетались в плотный настил, но вскоре я находил его снова, стоило пойти влажной земле.

Второй день сменился второй ночью. Попыток разжечь костер я не предпринимал, и уже сбился со счёта, сколько раз проваливался в сон и просыпался от холода. Ноги гудели, спина ныла, остатки галет таяли на глазах — я позволял себе только по одной, запивая водой из фляги, которую наполнил еще той, натопленной из радиационного снега водой.

И вот лес начал редеть.

Сначала деревья стали тоньше, кривее, потом между ними появились просветы, затянутые серой дымкой. Я замедлил шаг, вглядываясь вперёд, и вдруг узнал это место.

Поляна.

Та откуда я начал свой путь. Я подошёл ближе, и сердце упало.

Метки. На деревьях вокруг поляны я увидел их — глубокие, косые кресты, вырезанные ножом. Мои метки. Они были здесь. Я был здесь. В той самой точке откуда пришел. Но портала не было.

Я опустился на колени, вглядываясь в следы.

Следы Ванькиного мотоцикла — чёткие, свежие, местами вдавленные в жижу. Они подходили к поляне с противоположной стороны, пересекали её, и обрываясь в центре, начинались снова. Можно было подумать что это был один след, а мотоцикл каким-то образом «подпрыгнул», но тот по которому я пришел сюда был свежим, а другой, с которого начал, уже едва просматривался.

То есть он выехал здесь, в болотном мире, сделал круг, и вернулся обратно. Туда, откуда приехал.

В станицу.

Я сидел на корточках, глядя на след мотоцикла, и в голове было пусто. Он жив. Он вернулся. Ванька в Степи, среди своих. От осознания этого мне полегчало, как бы там ни было, он дома.

Чувствуя разом навалившуюся усталость, я сел под ближайшее дерево, там, где было посуше, прислонился спиной к шершавому стволу.

Что теперь делать? Возвращаться к дикарям? Мысли путались, тяжелели, тонули в тумане усталости. Ноги не слушались, веки слипались, тело требовало отдыха с той же настойчивостью, с какой требовало еды.

Я закрыл глаза.

Спать. Просто спать. А когда проснусь — может, что-то придумаю.

Свет над головой был серым и равнодушным. Где-то далеко булькала чёрная вода. Я провалился в сон, как в чёрную, вязкую жижу — и вынырнул из неё рывком, чувствуя себя отдохнувшим. Сколько прошло — не знаю. Желудок урчал, но голова работала ясно.

Главное Ванька дома, от одной этой мысли на душе становилось веселее. Пусть там война, немцы, но все равно, он дома и это главное. У меня же выход один — дикари.

Не рассиживаясь, я поднялся, отряхнул штаны от налипшей грязи. Проверил автомат, заглянул в карман с галетами, думал съесть одну, но не стал, оставалось совсем чуть чуть.

Значит, надо идти. Идти пока есть силы.

Шёл осторожно, каждые несколько шагов останавливаясь, прислушиваясь. И главное — смотрел под ноги, тыкая в подозрительные места палкой. Лес был таким же мёртвым, как и везде. Чёрные деревья, жижа под ногами, тишина, разрываемая только моим дыханием. Но чем ближе к стойбищу, тем чаще попадались следы — сломанные ветки, глубокие отпечатки босых ног в грязи. Я вышел на знакомую поляну и залёг за стволом.

Стойбище жило своей жизнью. Костёр в центре, женщины у котла, мужчины, сидящие у шалашей, дети, бегающие между хижин. Те же яркие лоскуты одежды, те же пустые лица, та же странная, механическая плавность движений. Я наблюдал за ними минут двадцать, наверное. Искал хоть кого-то, кто следит за периметром. Никого.

Понимая что так ничего не высижу, я поднялся и, не прячась, пошёл к стойбищу.

Первые, кто меня заметил, — дети. Двое, лет по шесть-семь, они возились у крайнего шалаша, перебирали какие-то тряпки. Я подошел, они подняли головы, посмотрели на меня пустыми глазами — и отвернулись.

Я прошёл мимо них, мимо женщин у костра, мимо мужчин, чинивших сети. Никто не обернулся, не окликнул, не проявил интереса. За хижинами открылось то, от чего я замер.

Свалка. Нет, не свалка — кладбище вещей.

Огромное пространство, уходящее в серую дымку, было завалено хламом. Покрышки — тысячи покрышек, грузовых, легковых, тракторных, горами, штабелями, просто кучами. Ржавые железяки — части станков, кузовов, какие-то балки, трубы, рельсы. Останки машин — остова, двигатели, мосты, колёсные диски. Всё это лежало в чёрной жиже, наполовину утопленное, местами торчащее, как гнилые зубы в больной десне.

Я прошёл между этими завалами, трогая руками холодный металл. Пальцы скользили по ржавчине, по покрышкам, спекшимся в монолитные глыбы, по обломкам, которым давно потерян счёт времени. Зачем? Зачем им это? Они таскают сюда хлам из мёртвых миров, но не используют, не перерабатывают, просто складируют.