Смерть в тылу - Тамоников Александр Александрович - Страница 4

– Я готова. – Входная дверь приоткрылась, и в комнату заглянула головка Юдиты.

– Может, и мне с вами сходить? – запоздало поинтересовался Астафьев, поднимая голову от своей работы, за которую он снова взялся после ухода командира батальона.

– Останься, Ренат, – ответил ему Шубин. – Вдруг кто зайдет из наших ребят, а нас нет никого. Вдвоем с Юдитой управитесь? – спросил он Зубова. – Я пойду к Любушкину, надо с ним поговорить. Думаю из его взвода ребят взять.

– А почему не из моего? – остановился повернувшийся было к дверям и собиравшийся выходить Зубов. – Выходит, что ты хочешь с собой Любушкина, а не меня брать. Так, что ли? – Губы Зубова сжались в ниточку, глаза прищурились.

– Толя, не кипятись, – строго посмотрел на товарища Глеб. – Я ведь не могу все время с собой только тебя и ребят из твоего взвода брать. Это несправедливо и будет выглядеть так, словно я тебя выделяю из других разведчиков и делаю своим любимчиком. Какой же я после этого командир роты? Поставь себя на мое место. Как бы ты поступил?

Зубов нахмурился. Он понимал, что Глеб прав, но душа его, которая томилась сейчас от бездеятельности, все равно пылала от негодования.

– Ладно, как знаешь, – наконец произнес он и, толкнув дверь, вышел в сени.

– Надо же, какой обидчивый, – усмехнувшись, прокомментировал Астафьев.

Глеб ничего не ответил и тоже вышел следом за Зубовым. Когда Шубин вышел на улицу, Анатолий и девочка уже успели отойти от дома шагов на двадцать. По напряженной спине и опущенной голове Зубова Шубин определил, что тот злится на него. Младший лейтенант шел широкими шагами, не шибко различая, куда ступает его нога, и шлепал по лужам, разбрызгивая грязную жижу в разные стороны. Девочка трусила за ним, стараясь не отставать, но и не попасть под брызги, она жалела свои башмаки.

– Ну и злись себе на здоровье, – проворчал Глеб и, повернувшись, направился по улочке в противоположную сторону.

Лейтенант Игнат Любушкин, командир второго взвода второй мотострелковой роты, поселился в одной из комнаток в многоквартирном трехэтажном доме неподалеку от домишки, где квартировали Шубин, Зубов и Астафьев. Комнатка была совсем крохотной, но теплой. В отличие от хаты старухи Дороты, здание отапливалось один раз в два дня дровами и углем, которые находились в стоявшем рядом с домом сарае и доставлялись туда по прямому приказу Слюсаренко. Такой необычный комфорт объяснялся тем, что в этом доме расположились и сам штаб, и большинство офицеров штаба разведбатальона вместе с майором Бабенко. Комбриг знал, что Бабенко подвержен простудам, и отдал приказ протапливать дом хотя бы раз в двое суток. Шубину тоже предлагали поселиться в этом здании, но он уступил свою комнату Любушкину, который в конце августа умудрился подхватить воспаление легких и которому после излечения было предписано врачами находиться в теплом помещении и избегать переохлаждения и сырости хотя бы какое-то время.

Когда Шубин постучал в дверь комнаты, ему никто не ответил.

– Игнат! – позвал Глеб, входя в комнату.

Любушкин спал, свернувшись калачиком на постели и подложив под бледную худую щеку ладонь, из-под одеяла торчали голые пятки. Спал он так крепко, что Шубину пришлось потрясти лейтенанта за плечо, чтобы разбудить. Тот не сразу понял, кто склонился над ним, но когда сообразил, то сон тотчас же улетучился и Любушкин попытался быстро встать с кровати.

– Да ты не суетись, – улыбнулся Шубин. – Крепко же ты уснул.

– Ночью опять приступ кашля мучил, – ответил Любушкин, оправдываясь.

– А я думал, что у тебя уже все прошло, – нахмурился Шубин. – Почему сразу не сказал, что все еще болен? Тебе, наверное, опять надо какие-то лекарства принимать?

– Не надо ничего. Меня дед, хозяин квартиры, травяным чаем поит. Помогает. В груди и боках боль почти прошла. Только вот приступы кашля пока еще мучают.

– Тогда вот что. Подскажи, кого из ребят твоего взвода мне лучше всего взять с собой на задание?

– Ах ты ж… – Любушкин взъерошил и без того лохматые после сна волосы. – На задание надо…

– Тебя не возьму. Лечись, – поспешил предупредить лейтенанта Шубин. – Как думаешь, отделение Иванихина подойдет? Пешком пойдем. У них там все здоровы? А то сейчас с такой погодой и сыростью сам понимаешь…

– Вроде бы все здоровы. Я вчера командиров отделения к себе вызывал, спрашивал о готовности. Никаких жалоб не было. Сержант Иванихин сам вроде не больной был.

– Вроде… Ладно, разберусь, – вздохнул Шубин. – Ты их сейчас по связи вызови. Я с Иванихиным поговорю. Пусть к восьми часам ко мне подойдут уже в полной готовности.

Любушкин обул сапоги, и они с Шубиным спустились на первый этаж, где располагались и сам штаб разведбатальона, и комната связи. Дежурный сразу же соединил Глеба с ротным связистом, который неотлучно находился на связи со штабом батальона.

– Коренев, – обратился к связисту Игнат Любушкин, – пошли кого-нибудь к Иванихину. Пускай он возьмет с собой еще пятерых ребят покрепче и поздоровей и к восьми часам прибудет в полной боевой готовности со своими хлопцами к дому ротного. Знаете, где это? Да, дом на окраине. Да, да. Девочка со старухой там живут. Ну все, отбой. И чтоб все тепло одеты были, – добавил он строго. – Мне и одного меня больного хватает.

– Скажи, чтобы сержант связиста с рацией обязательно взял с собой, – напомнил Любушкину Глеб.

– Иванихин – разведчик опытный. Сам сообразит, – отдавая трубку дежурному связисту, ответил Любушкин. – Эх, мне бы самому с вами, – с досадой проговорил он и закашлялся.

– Ага, с таким-то кашлем, – усмехнулся Шубин. – Всех немцев вокруг себя соберем.

Шубин вернулся в дом раньше Зубова и Юдиты. Старуха уже сползла с печи и сидела на табурете возле Астафьева, наблюдая подслеповатыми глазами, как тот чинит ее часы с кукушкой, и что-то тихо говорила лейтенанту. Астафьев польского языка не знал, но улыбался и говорил в ответ:

– Вот, бабуля, часы тебе отремонтировал. Теперь как новенькие будут и кукушка тоже куковать будет. Лет сто тебе жизни еще накукует.

Пока Шубин снимал в сенях одежду и чистил от грязи сапоги, чтобы войти в комнату, он через чуть приоткрытую дверь слушал разговор Дороты с Астафьевым. И чудно ему было слышать, как переплелись в этом разговоре две речи, когда-то имевшие один славянский корень, а теперь мало чем похожие одна на другую. Уже войдя в комнату, он услышал, как старуха ответила Ренату. Она каким-то чудом поняла его последние слова и сказала ему по-польски:

– Эх, сынок, мне и так уже больше лет, чем мне настоящая кукушка накуковала в свое время. Устала я жить. И не надо мне никаких еще ста лет жизни. Если бы не правнучка моя, Юдита, что осталась у меня на руках сиротой, так я бы давно богу душу на суд отдала.

Лейтенант внимательно слушал слова старой женщины, но мало что понял и посмотрел на вошедшего Шубина. Глеб перевел ему слова старухи, а потом сказал:

– Любушкин все еще болеет. Придется мне взять вместо него тебя.

– Толя будет сердиться, – рассмеялся в ответ Астафьев.

– Ничего, посердится и перестанет, – серьезно ответил Глеб и, кивнув на часы в руках лейтенанта, спросил: – Ты уже их отремонтировал?

Вместо ответа Астафьев подошел к стене и повесил часы на их прежнее место. Поколдовал над стрелками, переводя их в нужное положение, передернул свисающие на цепочках гирьки, качнул маятник. И часы ожили. Тихая комната заполнилась мерным тиканьем. Старуха сползла с табуретки, прошаркала, не поднимая ног, до стены. Маленькая, сухонькая, она подняла седую голову, чуть склонив ее набок, посмотрела на часы и перекрестилась.

– Благослови Господь этих людей, которые сотворили добро, вернув покой и тишину в этот дом, – сказала она и, повернувшись сначала к Астафьеву, а потом и к Шубину, поклонилась им. А потом, неожиданно для обоих разведчиков, расплакалась.

– Бабуля, ты чего это вдруг? – Астафьев подошел к ней и положил руку на ее худенькое плечико. – Вот делов-то – часы отремонтировал.