Дурак. Книга 1 (СИ) - "Tony Sart" - Страница 35

— Ты поведал мне про многое, — чуть погодя, сказал я отрешенно. — И с каждым твоим словом я вспоминал себя былого, свой путь. Я больше не Кощей…

— Но ты… — начал было голос, однако я поднял руку, останавливая его. И мне сейчас не важно было, видит ли он мой жест. Однако тот умолк.

— Я не Кощей, я принял это, — продолжил я, глубоко вдохнув прохладный воздух и чувствуя, как внутри меня все сжимается от нового приступа боли. — И я верно исполнял свой долг. Я вспомнил это. Прошло два десятка лет. Мир другой, я другой, но уклад во все времена тот же. Скажи мне, незримый мой спутник, назвавшийся мной, а куда делась Лихо? Я ни слова не слышал про нее в твоих сказаниях, а уж она бы не упустила такую потеху.

Я замолчал в ожидании ответа, но вместо него за моей спиной раздался жуткий голодный хрип. Обернувшись, я несколько опешил и было отчего — посреди бела дня прямо из густой чащи на меня топало несколько мертвяков. Неуклюжие, толкающие друг друга, они спотыкались, но упорно шли ко мне. А я как был, сидя на земле, уставился на полуразложившихся покойников, обряженных кто в гнилые одежды, кто в обрывки доспехов, и не мог понять, что забавляет меня больше. Что неприкаянные (а это я ощущал ясно, почуять Волю умруна, смрад Пагубы не составило б труда) трупари бродят по округе днем, или что они решили позариться на меня.

На меня?

Владыку острова Буяна, пастыря Яг-пограничниц, того, кого коснулись уста белой невесты, связав нас нерушимыми узами?

Меня?

Я поднялся неожиданно легко, словно эта злость влила, расплескала по моим ноющим жилам силы, запрокинул голову и захохотал так страшно, что даже уже пытавшиеся вскарабкаться на тракт мертвяки на миг застыли.

— Другое дело, — шепнул вкрадчиво голос прямо над ухом. — А то расселся посреди осеннего леса, как заплутавший малец. Стоит лишь позвать.

— Кого? — холодно спросил я, медленно пятясь от приближающихся покойников. Первый кураж прошел, и теперь на смену ему пришло понимание, что, коль оказался я вновь простым чернокнижником, то сходу не упокоить и не подчинить мне наседающую нежить. Это для мертвых колдунов дело плевое — раз и готово, а злым людям обряд нужен, вещи заветные, наговор.

— Как кого? — вновь удивился голос. — Позвать того, кто умеет.

Я понял, что не один выпал из Леса, ох не один.

Сам боясь поверить в это, я осторожно тронул двери внутренних темниц, за каждой из которых томились в ожидании служения Они. Все те, кто за много сотен веков занимал вечный трон. Те, каждого из которых когда-то выбрала Мара. Те, к кому в свой черед должен был бы присоединиться и я. Все, кто стоял за спиной восседавшего на троне, множа его силы.

Кощеи.

Прикрыв глаза, я словно протянул руку к одному из засовов, потянул. Дверь подалась неожиданно легко, и мне навстречу шагнул кто-то.

Тот, кто умел.

Черная молния легла в ладонь, а знание нужных слов наговора пришло так ладно, будто я знал их всегда.

Улыбнувшись так, что шрам на моем лице сжался в готовящуюся для прыжка гадюку, я выставил руку и приметился в ближайшего мертвяка…

* * *

Упырь копошился во влажной прогалине, заваленной чавкающим перегноем и листвой. Длинные когтистые пальцы с жадностью раздирали темную от крови тушку и быстро отправляли в пасть слипшиеся меховые шматки. От удовольствия нежить прищуривала бельмастые глаза, негромко урча и поскуливая — сейчас тварь была сыта. Это ненадолго, ведь почти сразу после трапезы возвращался дикий, дурманящий голод, но это было неважно. Покойники не задумывались о будущем, не-живя единым мигом.

Они вообще не задумывались.

Тот, кого когда-то знали как Весь или Веська-знахарь из урочища Малая Воня, вгрызся в остатки того, что когда-то было молодой лисой, и споро заработал челюстями. Лютый голод уже начинал возвращаться, быстро сменяя недолгую сытость, и упырь стремился заполнить напирающую пустоту.

Вдруг до слуха нежити донесся какой-то шум, и он даже на миг прервал свой пир, привстал на корточках, поводя головой. В неразумных остатках его сознания, почти все время одурманенного жаждой плоти, мелькнула тень мысли, что звуки эти отличались от привычного шуршания лесной живности. Когда же шум приблизился, то упырь чуть ли не задрожал от возбуждения.

К нему приближался человек.

Бывшему Веське-знахарю (хотя ни имя, ни прошлое давно уже не имели никакого значения и смысла) могло бы показаться странным, что в этих местах, порядком порченых Пагубой, кто-то решился бродить, но… упырь, как и любая нежить, не отличался склонностью к раздумьям.

Первый позыв кинуться вон из прогалины, напасть и разорвать, все же сменился неким намеком на осторожность. Веяло от приближающегося человека чем-то… чужим. Не пахли так теплые и сочные живые селяне, но и не несло от незнакомца тленом мертвой жизни, как разило от черных колдунов-умрунов. Что-то иное.

Наверное впервые за свое посмертное существование упырь Веська не поддался безропотно зову голода, а, вскарабкался на отвал, служивший кромкой заброшенной дороги, и осторожно высунул плешивую полусгнившую голову.

Белесые глазки его стали шарить по округе, а нос дергаться и втягивать воздух, словно пытался уловить запах чужака. И не прошло и десятины часа, как из-за поворота появился путник.

Припав к земле и фыркая, упырь жадно вперился буркалами в идущего.

По тракту шел щуплый немолодой уже мужчина. Был он весь всклокочен и с ног до головы перемазан грязью, которая уже давно засохла и превратилась в черную корку. Впрочем, человека это совсем не смущало. На сухое, слегка сутулое тело были натянуты самого разного рода обрывки и обноски, в которых угадывались сгнившие остатки саванов, погребальных покрывал и еще невесть чего. Подпоясан он был черной лентой с прощальными резами, какие обычно пишут и кладут в домовину к усопшему. По всему виду чужака с уверенностью можно было сказать, что он или разграбил погост, или…

Следом за человеком показались два мертвяка, но они не гнались за путником, а, напротив, покорно плелись следом, тихо мыча и шаркая непослушными ногами. Впрочем, идущий не обращал на своих провожатых никакого внимания. Бодро топая босыми ногами по мерзлой земле, он яро размахивал руками и говорил.

Сам с собой.

Из укрытия Веськи нельзя было разобрать ни слова, но когда незнакомец почти поравнялся с упырем, то в невнятном сбивчивом бормотании путника можно было различить, о чем тот толкует.

— Выходит, объегорили? — потрясал кулаками человек, зло рыча. — Кто знал? Вели, получается, за ручку?

— Так и есть. По иному и быть не может! — тут же отвечал он сам себе, и будь в упыре хоть какие-то остатки сознания, то поразился б он, как разительно изменялся голос говорившего. Словно и впрямь вели беседу два человека. — Есть мыслишки?

— Одноглазая! — прошипел путник, прищурясь так, что страшный шрам на его лице взметнулся к самой переносице. — Больше некому. Ей по силам… и по желаниям.

— Ее не одолеть, — вздохнул бродяга и понуро покачал головой. — Никак не одолеть!

Человек резко остановился. Что-то невнятно и часто забормотал. Мертвяки, что тащились следом, послушно замерли неподалеку.

— Так-то оно так, — вдруг выпалил с жаром путник, брызжа слюной. — В теперешнем виде никак не сладить. Значит…

Он распрямился и выкрикнул:

— Надо вернуться в Лес. Вернуть себе трон!

— И тогда достанет сил!

— Поквитаться с одноглазой тварью!

— За все!

Человек гнусно захихикал, потирая узкие ладони, но опять замер, зыркнул туда-сюда, словно опасаясь, не подслушает ли кто, после чего проговорил негромко:

— Но Лес закрыт для всех!

— Как найти дорогу?

— Найти сопляка! Он знает. Да и ему должок вернуть надо! — и щуплый зло ткнул себя пальцем в уродливый шрам.

Но почти сразу сокрушенно вздохнул. В голосе его послышалось страдание: