Птичьи певцы - Буко Жан - Страница 16

Подчиняясь приказам отца, я с удивлением обнаружил, что овладел пением пятидесяти разных птиц, словно дышал вместе с ними в унисон. Всякий раз они оживали в памяти, как карандашные рисунки на листах бумаги: одни — на глади пруда, другие — в паре, третьи — в полете. Каждому виду соответствовали определенная поза, действие, образ. Что ест? С кем сейчас? О чем рассказывает? Две точки сошлись во мне: рисование с ранних лет, воссоздающее птиц, и пение, в мгновение ока вдыхающее в них жизнь.

— Мяукальщик?

Голос отца внезапно отрывает меня от списка птичьих импровизаций. Что он имеет в виду? Я с нетерпением жду черного дрозда, способного поместить меня в пернатый пантеон. С чего вдруг он упомянул мяукальщика?

Но отец сухо настаивает:

— Чайка, если тебе так больше нравится.

Это я понял: я прекрасно знал, что мяукальщиком на пикардийском зовется чайка, но эта птица не свистит, а кричит — это раз. Два: она не интересует жителей бухты. В тот момент мой голос возразил хозяину, и послышался резкий ответ:

— Не могу, это птица Жана.

Я прочел разочарование в глазах отца. Выдержав паузу в несколько секунд, он заметил, что чайка не принадлежит сыну Буко, после чего взглянул на всех членов семьи по очереди, начиная с матери, словно отыскивая того, кто мог бы усомниться в таланте его сына, и добавил, что Рассы испокон веков жили бок о бок с птицами.

Так Жан превратился в «сына Буко» и утратил свое имя в тот момент, когда я прижал пальцы к губам. Я страшился часа, когда он придет к нам за уроками, с улыбкой на лице и жаждой новых звуков и вызовов. Я боялся, что отцовская гордыня раздавит добродушие ребенка, который уже чувствовал себя частью нашей семьи. Я понял, что, произнеся громко и четко фамилию Буко, отец возвел стену между двумя мальчиками. А я всего лишь хотел почувствовать его любовь.

Трофей

В кафе «Шюпен» напротив вокзала Нуаельсюр-Мера, в приглушенном дымом папирос свете, отец сидит на барном стуле и рассказывает о недавних приключениях в бухте Соммы публике, которая буквально смотрит ему в рот. С два десятка человек поддакивают, переговариваются, обсуждают, мусолят тему и впечатляются. Каждый по очереди заказывает выпивку на всех. Напряжение висит в воздухе и спадает лишь с очередным опустошенным стаканом.

Оглушенный царящим гамом, я отыскал уголок спокойствия, играя в пинбол, который слегка трясся, призывая к игре. Однако партия в «Сумасшедшие восьмерки», предложенная сыном владельца кафе, заинтересовала меня больше, чем старинный автомат. Карты увлекли нас: среди смеха, жульничества и вызовов главное — победа. Всеобщее оживление ушло на второй план, и игра стала важнее всего в мире.

В тот момент, когда я выложил последнюю карту и выиграл партию, я отчетливо услышал: «Джонни!» — и узнал отцовский голос. Правда, он звучал чуть иначе — не так строго, как обычно. Бросив карты, я с трудом выбрался из импровизированной пещеры. Вокруг мелькали ботинки и зеленые сапоги в грязи. Всего за несколько партий бар забился битком, и в этой толпе ног не различить отцовские. В воздухе висел дикий и едкий запах, обстановка переменилась, и мне почудилось, будто мы где-то на базаре.

Отец помахал мне из глубины зала. Он сидел в компании нескольких друзей, которых я не знал, и обратился ко мне, словно ко взрослому:

— Можешь посвистеть для моих приятелей? Просьба отца.

Странная фраза, поскольку обычно он не использует слово «приятели», а «просьба отца» и того неуместнее… из уст самого отца.

Причудливость ситуации наводила на мысль, что лучше послушаться. Среди алкогольных паров и табачного дыма я делаю глубокий вдох, прижимаю пальцы к губам, как накануне перед всей семьей, и исполняю мелодию черного дрозда. С первой же нотой разговоры стихают, словно их ветром развеяло, и все взгляды в кафе в Нуаель-сюр-Мере обращаются на меня и молча изучают, ожидая продолжения. Внимание приковано ко мне, и я чувствую, что они следят за каждым моим вдохом. В завершение мелодии издаю пронзительный крик дрозда.

Я выдержал паузу в несколько секунд, за которые установилась полная тишина, и уже приготовился извиняться за то, что прервал всех этих людей. На самом деле я собирался посвистеть только для отцовских «приятелей», но виртуозности дрозда не достигнуть, если не придать голосу должную громкость. Смутившись, я улыбнулся этой странной публике, как вдруг услышал:

— Великолепно!

В тот же миг на меня обрушился шквал непрекращающихся аплодисментов. Отец схватил меня, крепко прижал к себе, словно трофей, и потащил от стола к столу. Вопросы сыпались один за другим:

— Это кто?

— Твой п’цан?

— А ш’корлю он могёт?

— Нев’роятно.

Все эти замечания на смеси французского и пикардийского погрузили меня в волну комплиментов, каждый пытался сунуть мне в руку монетку или мелкую купюру. Став свидетелем такого успеха, отец нежно прошептал мне:

— Ты сделаешь на этом карьеру.

Мимолетное затмение под действием алкоголя или внезапная прозорливость? Что бы то ни было, тогда мое детское воображение не могло представить, что подражание птицам способно перерасти в профессию: мне совершенно не хотелось становиться птичьим переводчиком или представителем другого подобного ремесла, кроме того, я ничуть не собирался ходить с протянутой рукой по барам, зарабатывая для отца! Нет такой работы — имитатор птиц. Ее просто не существует. За последним столом сидел сморщенный старик с погасшей самокруткой в зубах. Он позвал отца:

— Э, малец Расс!

Отец тут же обернулся.

— Твой п’цан? — спросил старик.

— Да, да, это мой сын.

— Х’ро-о-ош, тока куда ему до моего братца Зорро.

Махнув рукой, отец попросил меня отойти. Между ним и стариком с потухшей сигаретой завязалась бесконечная беседа. Я исчез, мучимый вопросами о том, кто такой этот Зорро и с чего это вдруг мне до него далеко. Однако у нас с отцом тут же возник негласный уговор: сотни раз домочадцы, дяди и тети услышат историю из бара от отца, как и его многочисленные комплименты, но старик с сигаретой не будет упомянут ни разу. На каждом семейном обеде, при новых знакомствах я становился ребенком, говорящим на птичьем языке и способным в мгновение ока превратить гостиную в бескрайний лес или побережье открытого моря.

Объявление войны

Возвращение Жана в наш дом произошло совершенно естественным образом. К его приходу отец настоял, чтобы я спустился с привычного насеста — всего на несколько ступенек. По его просьбе я изобразил пение большого кроншнепа. Жан ничуть не удивился и ни капли не ревновал: он кивнул, улыбнулся, видимо подозревая, на что я способен, после чего мудро заметил:

— Прекрасно! Нужно записать его на конкурс, он точно победит! Полагаю, вы уже получили бумаги для заявки.

На эту реплику незамедлительно последовал хлесткий ответ отца:

— Конечно, он участвует. Его мать отправила все документы.

Восемь месяцев до состязания. Всего неделя прошла с откровения в машине до прихода Жана, и вот я записан на конкурс в Абвиле! Я понятия не имел, каким птицам собираюсь подражать, в то время как организаторы требуют от участников список из трех видов заранее… Отец с матерью все решили за меня: большой кроншнеп, травник и черный дрозд — три счастливчика фигурируют в списке, который составлен без моего ведома…

Однако в тот момент, когда Жан поинтересовался, каких птиц я буду имитировать на конкурсе, отец сухо ответил:

— Большой кроншнеп. Он пока ничего другого не умеет.

Он поторопился приступить к уроку. В тот день занятие получилось менее насыщенным и более расплывчатым, чем обычно. Вместо того чтобы рассуждать о птичьем пении, отец вдруг решил рассказывать об их оперении и расцветке… Естественно, Жан почувствовал: что-то изменилось. Впервые он сам решил уйти. С тех пор он редко к нам заглядывал, и то лишь из вежливости. Как только дверь за ним закрылась, отец потребовал, чтобы я изобразил кроншнепа, травника и черного дрозда. Я внезапно прервался и спросил его: