Птичьи певцы - Буко Жан - Страница 2

Решение префектуры

Из трех заявок на открытие аптек, поданных моим отцом, префект Соммы принял только одну — в деревне Аррест. Мне было два года. Позади остались жизнь в Тулузе, магазинчики с разными вкусностями, мы осели в волшебном квадрате, по углам которого расположились Сен-Валери-сюр-Сомм, Ле-Кротуа, Буамон и Катиньи. Вскоре я осознал, что решение префектуры отправило меня в самое сердце миграционного пути основных видов морских птиц в западной Палеарктике[1].

Да, прямо в центр! Листая атласы, мы следим за маршрутами птиц по картам сверху, но здесь мне, ребенку, достаточно было поднять голову, чтобы увидеть стаи, летящие в Африку с наступлением зимы и возвращающиеся к полярному кругу по весне.

Мое счастливое детство проходило в этой деревне, с одной улицей длиной почти в два километра. Меня наделили почетным званием «сын аптекаря». Все начиналось с дороги в школу. Но главным образом — на обратном пути. Родители согласились, чтобы я возвращался домой на велосипеде или пешком при условии, что не стану слишком задерживаться. Так я, ведомый любопытством, урвал клочок свободы до выполнения домашних заданий.

Я глазел на фермерские дворы и шнырял здесь и там. В час после уроков в небе происходит удивительное действо с великой когортой чаек, которые летят клином в закатных лучах к бухте, чтобы там заночевать. Едва заметив побережье вдали, стая поднимает галдеж. Сначала кричит вожак, а затем присоединяется остальная стая. Таким образом, старые или отстающие особи предупреждены, что вскоре они доберутся до матраса из песка и морской пены и отдохнут.

Вечер за вечером я наблюдаю за этой церемонией, достигающей кульминации в тот момент, когда птицы группируются в лучах закатного осеннего солнца. И в один прекрасный день именно в этот час, между пастбищами Лелон и домом Алиаме, случилось нечто…

Я шагал. Стайка чаек тихо летела над головой, как вдруг издала крик, испугавший меня. Я обернулся, пропустил с три десятка птиц и, сам не зная почему, тоже принялся кричать. Закричал, цепенея и призывая. Звук вырвался из груди и принял форму известного мне пения — пения тех, кто только что пролетел надо мной.

В тот же миг стая свернула налево, сложила крылья и спикировала к востоку. Она пролетела над ангаром какой-то фермы и снова оказалась надо мной, издавая свое «кьяаау-кьяаау», характерное для чаек, когда они ищут контакта. Затем птицы улетели. Я крикнул снова — они вернулись… И ответили. Наши голоса слились в унисоне. Я порхал, они уносили меня ввысь на этой звуковой нити, связывающей с небом…

Стая, летевшая выше и кричавшая громче, позвала за собой моих пернатых друзей, увлекая подальше от нового собрата, пригвожденного к земле.

Я умею петь как серебристая чайка! С тех пор каждый вечер, в любую погоду, едва только распахивались школьные ворота, я спешил на встречу с птицами. Постепенно начал экспериментировать с разными звуками, учитывая возраст и иерархию, — вплоть до интонации птенцов-попрошаек.

Понемногу световой день увеличивался, и наши расписания перестали совпадать… Тогда я открыл для себя пение, доносившееся с деревенских улиц. У семьи Моншо — гуси, у мальца Пьера — петух и голуби, на вишневом дереве Граденов — дрозды. Петухи и курицы — у Блондинов и Сеньоров, однако их крошечные питомцы обладают дикими повадками — с ними лучше не шутить. У дома пятьдесят шесть по улице Катиньи — шесть куриц и три петуха. На пастбищах — суссексы, чье белоснежное оперение и черный воротничок отражаются в ярко-красном гребне. Они выглядят очень забавно: этакие аристократы прогуливаются в траве, глубоко убежденные, что они самые красивые курицы во всей округе.

Пара гортанных криков, чтобы установить контакт и подружиться, — «пёууух». Петухи обратили на меня внимание. Прекрасно.

Я останавливался у решеток на несколько минут, чтобы забыться, понаблюдать и постепенно превратиться в петуха. Замерший взгляд в орбите, вытянутая шея, повышенная подвижность — и вот угол обзора расширился. Петух наклоняется, переносит вес тела вперед на лапы, слегка сгибает ноги, выпячивает грудь, расправляет хвост — кажется, будто он вырос в мгновение ока. Я готов. Концерт аррестских петухов вот-вот начнется.

Он ударяет крыльями пять раз в аччелерандо — раз, два, три, четыре, пять. Я хлопаю руками по бедрам и выжидаю семь секунд, прежде чем начать снова. Петух — этакий дирижер, отмеряющий такты и следящий за тем, чтобы все играли в унисон. Только после этого я могу издать кукареку.

Ответа не приходится долго ждать. Звучит первый пылкий крик Суссекса, а за ним, словно из жгучей ревности, запевает другой тенор. Вскоре вся деревня вторит суссексам, маранам и черным виандотам с птичьего двора одной фермы и превращается в оркестр.

Мой куриный оркестр.

Пастух птиц

В детстве я проводил субботние деньки у бабушки с дедушкой в доме, похожем на старинную ферму, в окружении амбаров, куриц, петухов, огромного огорода, кроличьих нор… и, главным образом, запертого на цепь и замок парка, куда вход был запрещен. В окно бабушка приглядывала за нашими играми и занятиями. Горе тому, кто посмеет ослушаться! Простое правило: малейший шаг с выложенного плиткой участка возбранялся. Мы быстро нашли прозвище бабушке — «Контролерша Шагов». Она высматривала наши следы на земле. А покончив с проверкой, она угощала нас кусочком домашнего клафути и требовала съесть все до крошки, даже если десерт был слишком сладким или вовсе испортился.

Каждую субботу мой отец снимал с крючка ключ, висевший над часами с маятником, и отправлялся на улицу в сопровождении дедушки. В этот момент мы с младшим братом спрыгивали со стульев и шагали за ними вслед. Однако строгий голос контролерши тут же призывал к порядку:

— Туда можно только взрослым!

Однажды я не удержался и возразил:

— Но я уже большой! Мой рост — метр двадцать один сантиметр, и я вешу двадцать один килограмм и триста граммов! Так медсестра сказала маме! — Затем я показал пальцем на брата: — Это он тут маленький!

Тогда дедушка схватил меня за руку и потащил за собой, но брата оставил на месте. Наконец-то я оказался у решетки с замком. Поворот ключа — и передо мной предстал огромный зеленый рай с высокими деревьями…

Отец направился к стволу и достал большой сачок, который когда-то смастерил из сетки из-под картошки. Вооружившись палкой и мешком, дедушка устроился чуть поодаль. Мы втроем сидим молча и недвижно у зарослей крапивы. Вдруг я заметил — и мне это не показалось, — как в траве что-то шелохнулось… Я прислушался: каждые три секунды оттуда доносилось «псшууут, псшууут». В крапиве точно что-то затаилось. Отец и дедушка приготовились.

— Не двигайся! Они сейчас появятся! — крикнул отец.

Я и не собирался, замерев как столп. Сердце колотилось, в висках стучало, и мне почудилось, будто я падаю в обморок. До меня доносилось только одно — это странное «псшууут», неотвратимое, словно стук метронома. Океан крапивы всколыхнулся… Там что-то гигантское! Теперь я понял, зачем на воротах висел замок: в глубине сада завелось чудище, и его нужно поймать. Отцовский сачок внушал мне мало уверенности. Что же касается дедушки с палкой, то тут и говорить не о чем…

Вдруг из зарослей показалась зеленая голова, украшенная золотистым клювом и белым воротничком на длинной вытянутой шее. Я тут же узнал птицу — селезень кряквы, или «ш’майяр», как ее называют в наших краях. Ее вызывающий взгляд меня почему-то успокоил. Получается, это и есть крапивный монстр?! Птица зевнула, подалась вперед клювом и прошипела — а точнее, издала тихое «псшууут», словно одной утиной красоты ей вполне хватало. Что ж, получается, наше чудовище не столь уж и впечатляющее, да еще и безголосое…