Птичьи певцы - Буко Жан - Страница 27

К счастью, до вокзала требовалось пройти всего восемьсот метров по улице, ведущей на запад. Да, именно туда мне и хотелось направиться — к морю… Закинув ранец на спину, я бежал через город как можно быстрее, сталкиваясь с несколькими прохожими, которым вдруг взбрелось идти медленно. Нет времени им объяснять. Мой взгляд был прикован к башне Перре и семафору. Вокзал — у ее подножия. Я парил над пешеходными переходами, взлетал по лестницам, затем спикировал на перрон и ворвался в вагон на последнем дыхании, весь мокрый и настолько уставший, что не хватило сил побороться за место среди отправлявшихся по домам студентов. Я уселся между двумя купе поезда «Коралл» прямо на мешок с грязным бельем, которое скопилось за неделю. Устроившись на полу, я уснул по пути моей традиционной миграции…

За несколько дней до дальних перелетов птицы охвачены необычайным возбуждением. Немецкие орнитологи описывают это поведение термином Zugunruhe, что переводится как «тревога миграции». Перед большим путешествием птицы объедаются: камышовки-барсучки, весящие одиннадцать граммов, могут всего за несколько дней удвоить свой вес. Естественно, их инстинкт ориентирования начинает преобладать над выбором направлений. Одержимость перелетом довлеет над всем остальным. В начале двадцатого века были поставлены первые опыты по наблюдению за поведением птиц в неволе. Им окрасили лапы, чтобы проверить отпечатки на дне клетки: с конца лета воробьинообразные (будь то каменки, зарянки или славки) неизбежно начинают расхаживать по южной части клетки и совершенно не обращают внимания на северную… Ими управляет инстинкт ориентирования. Затем наступает сама миграция. Кажется, ничто не может остановить птиц. Тысячи ласточек гибнут в песчаных бурях, пересекая Сахару. Однако они стремятся перелететь ее — любой ценой.

Голос журавлей

Годы, проведенные в интернате, не самые лучшие, если говорить о качестве моих выступлений на конкурсе Фестиваля птиц в Абвиле. Среди одноклассников я не особенно распространялся о своем увлечении и прекрасно осознавал, что в будни тренироваться не получится. Оставались лишь выходные, и дело значительно усложнялось после того, как объявили об обязательной птице — сером журавле. От участников требовалось подражать в паре с другим конкурсантом. Идеального воспроизведения можно было добиться только усердным трудом: чистая мелодичная интонация являлась лишь после особенно глубокого вдоха. Намерение похоже на попытку протрубить в хобот, но поверх него ложится раскатистый горловой звук, который и модулирует кристальную ноту. В зависимости от желаемого типа сигнала интенсивность этих вибраций варьируется. Если потрудиться должным образом, результат будет изумительным.

Основная проблема состояла в том, что миграционный путь серых журавлей не проходил через бухту Соммы: они летели в трехстах километрах к востоку по диагонали Мец — Биарриц. Скандинавские серые журавли, отправившиеся в Испанию, собирались вокруг озера Дер-Шантекок, то есть «поющих петухов», которое на короткий период превращалось в озеро «поющих журавлей»…

Зимние каникулы. Близится Фестиваль птиц. Я раздобыл записи Жана Роше, содержащие голос серых журавлей вместе с другими птицами в рамках четырехтомника «Все птицы Европы»: диск два, дорожка двадцать три длиной всего в минуту двадцать секунд. Кажется, я заслушал его до царапин. Нужно любой ценой понаблюдать за ними вживую… В тот год дедушка припозднился с рождественским подарком и, по настоянию мамы, предложил мне поехать к журавлям на день. Мы прозвали его «Европа 1»: когда-то он развелся с женой из-за радиоприемника. Где бы он ни был, этот приемник всегда его сопровождал. Дедушка раньше всех узнавал новости, разбирался в политике и других вещах, но ему не хватало времени обсуждать все это, поскольку он должен был как можно скорее прослушать свежайшие известия…

Четыре с половиной часа радиоволны «Европа 1» спустя я вышел из его машины и стал свидетелем необыкновенного спектакля: вокруг одни журавли. Взрослые, пожилые, с контрастным серым оперением, с гладкой красной кожей на шее, и молодые — чуть поменьше, в грязно-коричневых одеждах работяг. В полдень мы сменили пункт наблюдения. В книге «Где обитают птицы во Франции» написано, что по вечерам нужно расположиться у озерной запруды к северо-западу. Ранним утром или на закате там происходит истинное волшебство. Перемещаясь между ночлегом и пастбищами, где журавли кормятся днем, они пролетают так близко, что при наблюдении в бинокль кажется, будто до них можно дотянуться рукой… Мы отлично устроились, спрятавшись от ветра за машиной. Я промерз до костей, но все равно достал свою оптику, вслушиваясь в журавлиное пение, раздающееся со всех сторон. На крошечном озере рыбачила нырковая утка — самка лутка. Хорошенькая, с шейкой шоколадно-молочного цвета, белыми щечками и пепельным тельцем. Я видел ее впервые в жизни и очень обрадовался, хотя предпочел бы взглянуть на самца: они гораздо красивее, если верить иллюстрациям из книги…

Журавли мелодично отвечали друг другу вдалеке. Понемногу вибрации их пения проникли в меня и оставили в памяти свою характерную ноту. Словно полиглот, силившийся постичь структуру очередного языка, я впитывал все это звуковое разнообразие. Журавлиное пение поселилось внутри. Мало-помалу интенсивность интонаций возросла — первые особи вернулись с полей. Сначала крохотные группы — семьи. Я прекрасно расслышал позывы к коммуникации молодых, похожие на легкое, едва различимое курлыканье. Вариации и громкость меняются от птицы к птице. Тот, кто летит первым в стае, обладает самым мощным голосом. Он солирует в хоре, а остальные отвечают. Тем вечером меня ждал чудесный спектакль.

Дедушка вышел из машины и позвал меня:

— Жан, нам пора домой. По радио сообщили, что с востока надвигается туман и вероятны заморозки, поэтому ситуация на дороге сильно осложнится сегодня вечером.

Скрепя сердце, я послушался и уселся в удобное кресло серого «рено 21». В тот момент я увидел в окно длинную черную линию, врезающуюся в небо, словно нож: на озере Дер начался великий прилет журавлей, но по «Европе 1» об этом не сообщили…

После каникул обстановка в интернате накалилась. Кто-то накупил пачек сигарет, чтобы поштучно перепродавать их ученикам из выпускного класса. После ужина все собрались за спортзалом покурить, укрывшись от преподавателей. Ночной смотритель не обратил никакого внимания, когда мы расходились по комнатам, хотя от нас разило табаком на всю округу. Я страшно гордился тем, что не закашлялся, однако нужно признаться, что я тренировался на стеблях клематиса. Они, правда, не такие горькие, как ярко-красный окурок, передававшийся из рук в руки учениками.

Три недели продлилось это баловство, но однажды вечером мы услышали, как по ту сторону стены спортзала кто-то выкрикивает наши имена одно за другим. Вот черт, это Гитлер, надзиратель! Своим прозвищем он обязан отказу открыть окно в классе и проветрить помещение, когда туда кинули вонючую бомбочку. В тот день ночной смотритель заболел и его подменял дневной. Короче, нас всех поймали. Конец забавам. На следующее утро в кабинете завуча прогремел суровый приговор: весь интернат наказан. Мы должны просидеть в классных комнатах все первые выходные после каникул. Нам придется остаться ночевать в пятницу, субботу и воскресенье, а родителей вызывали в понедельник. Гитлер пригрозил ремонтными работами и покраской стен. Кошмар… Уж лучше удавиться… Нам отдали листы на подпись родителям, в которых сообщалось о наших проступках и причинах всеобщей кары. Я уже умел подражать сотне птиц, поэтому быстро наловчился подделывать подпись…

Через два дня после приговора, пока мы бегали по липовым аллеям, чтобы хоть как-то достичь показателей, позволяющих участвовать в межрайонном марафоне, я увидел подъезжающую машину завуча. Обыкновенный белый автомобиль, каких много в сельской местности, несколько выделялся на учительской парковке у городского учебного заведения. После уроков я подкрался к этой чудесной машине и увидел на заднем стекле наклейку с серой куропаткой в соломе. Получается, завуч — охотник. Он наверняка слышал о Фестивале птиц, организованном при содействии местных охотников…