Птичьи певцы - Буко Жан - Страница 29

Меня поволокли за ноги, повернули лицом к небу и растянули руки в разные стороны. Я чувствовал, что меня тащат к столбам на стадионе. Изо всех сил я вопил:

— Нет, только не это!

Эта кара называлась «яйцами о столб». Не знаю, сколько продлились мои мучения. Ребята работали слаженно, словно гребцы на галере, с разбега ударяя меня пахом о металлическую жердь. Раз за разом они оттаскивали меня на полметра, после чего резко ускорялись. Мое достоинство врезалось в безжалостно твердое железо. С каждым новым столкновением тело пронзала электрическая волна. Наказав меня таким образом множество раз, парни покружили меня вокруг лобного места, отчего у меня сперло дыхание, — на этом порешили, что хватит.

Гонады у птиц располагаются внутри тела. Иногда невозможно определить пол молодой особи, если у нее не имеется дополнительных опознавательных знаков вроде оперения, гребня или особого пения. Об этом свидетельствует известный случай реинтродукции пары бородачей в центральном французском массиве. Орнитологи недоумевали, почему пара не обзаводится потомством в новом ареале, и полагали, что особи бесплодны, но через пять лет выяснилось, что они отпустили двух самцов… У самок развивается исключительно левая часть половой системы, в то время как правая постепенно атрофируется. Самцы, как и самки, чувствительны к смене сезонов. В брачный период объем яичников самки может увеличиться в десять — двадцать, а семенники самца — в сто — триста раз.

Оставшись в одиночестве на стадионе, я потихоньку приходил в себя. С большим трудом поднялся по лестницам до спальни. Ночной смотритель проигнорировал меня, когда я шел мимо… Можно было кричать сколько угодно. Все выходные я жалел, что не разделил участь одноклассников, а они спланировали жестокую месть. На следующий день все закончилось: со мной общались как ни в чем не бывало, я снова стал частью общества. Поэтому сохранил историю с каплунированием втайне…

Соловей и император

В субботу днем мы устроили пышный обед дома. Как обычно, отец снова решил похвалиться перед друзьями и попытался выманить меня из комнаты:

— Джонни!.. Джонни!

Затем он прибегнул к другой стратегии, чтобы я все-таки спустился с жердочки:

— Джонни, дуй сюда, тут Мишель хочет у тебя кое-что спросить!

Я прекрасно знал, что у Мишеля нет ко мне никаких вопросов. Все попросту собрались потаращиться на чудного ребенка, умеющего разговаривать с птицами.

Запершись в комнате, я наотрез отказывался быть канарейкой или соловьем, которому китайский император приказывает петь в любое время суток. В тот раз меня упрашивали минут двадцать — на пять дольше, чем в прошлый. Наконец я тихонько выпорхнул из клетки и спустился, надеясь, что любопытный друг убрался восвояси и мне не придется изображать ученую птицу. Прокравшись по лестнице, я проскользнул к входной двери незамеченным… О нет, заперто на ключ!

Ловушка сработала — я попался. Состроив лоб рые глазки, отец умасливал меня и умалял пройти в гостиную, разыгрывая до смеха жалкую сценку с заупрямившимся сыном-подростком. Я сдался под его напором и приступил к привычному номеру: кулики, утки, воробьинообразные… Из уважения к публике я был вежлив и любезен. Мне ничего не оставалось, кроме как участвовать в спектакле.

Одно и то же из раза в раз. Каждые две недели я пою на потеху друзьям Рассов, заняв место где-то между запеченным фазаном и десертом «Плавающий остров». Отец воображает себя ведущим на сцене и объявляет птиц по списку. Дом превращается в карикатурное кабаре, где собрались папашины приятели — преимущественно охотники. Сарафанное радио работает бесперебойно: все больше народу приходит к нам в гости, чтобы поглядеть на мальчика-птицу.

Как только заканчивается спектакль, я, опустошенный, покидаю сцену. Не сажусь за стол. В те годы выдалось мало суббот, когда я мог спокойно и беззаботно пообедать. Я стал марионеткой, заводным соловьем, которого отец выставлял на потеху друзьям, капля за каплей омрачая мое некогда счастливое детство.

После выпускных экзаменов и поступления в лицей я подал последнюю заявку на конкурс Фестиваля птиц в категории до шестнадцати лет, намереваясь продемонстрировать новую технику свиста, отчасти позаимствованную у Зорро. Свист без пальцев позволил мне добиться небывало высоких нот.

В тот раз я отвязался по полной. В программе палевой жаворонок, зяблик и черный дрозд. Я опередил отца, отправив заполненную анкету до того, как он все решит за меня. В списке не фигурировало ни одной птицы из бухты Соммы, так что местные остались с носом.

Что касается Жана, то он уже перебрался через возрастной рубеж и отныне должен был выступать исключительно в общем зачете. Ему исполнилось шестнадцать, поэтому он впервые подавал заявку на конкурс, нацеливаясь на главный приз.

Жан изменился и внешне: по-прежнему неуклюжий, он невероятно вымахал, а над губами уже пробивался пушок. Стоило нам пересечься, как он непременно прочищал горло. Что-то с ним приключилось, и он это скрывал — я чувствовал. Жан изо всех сил избегал меня, практически не разговаривал, причем ни с кем, словно пытался как можно меньше общаться с людьми, чтобы сохранить свою новую тайну.

В юношеском зачете того года нас было восемь участников, а в общем конкурсе — двенадцать. Директор поделился, что они с трудом нашли кандидатов, поскольку мы с Жаном подняли планку слишком высоко: новички боялись выставить себя на смех… Не хотелось, чтобы сцена принадлежала исключительно Жану и Джонни.

Дени Шейсу, извечный ведущий, открыл конкурс. Я выступал пятым. Добившись необыкновенной виртуозности, я осмелился на несколько рискованных высоких трелей, подражая полевому жаворонку, но чуть сорвался, поскольку не освоил до конца новую технику. Свист при помощи пальцев получается куда точнее. Однако я увидел в этом новшестве безграничный потенциал — большую свободу и необыкновенную скорость. Теперь я мог притронуться к интонациям самых крошечных воробьинообразных и уже воображал себя в роли черноголовой славки, пеночки-теньковки и лесной завирушки. Публика поразилась новой программе.

Жан выступал десятым. По вздутым венам на его шее было видно, насколько он напряжен. Он не переставал сглатывать и казался больным. Встав у микрофона, он приступил к подражанию неизвестному, но легендарному пернатому, замахнувшись на Грааль всех орнитологов из плавней — шуструю и пугливую птицу, которую мы зовем варакушкой, но никогда не видим. Выбрав ее, Жан стремился сыскать высшее признание природоведов, присутствующих на фестивале: Ги Жарри, Жана Дорста и Филиппа Каруэтта. Жан всегда сияет, когда оказывается бок о бок со знаменитостями орнитологии.

Трель варакушки звучала слегка неказисто, пресно, словно черновик без должного объема, и походила больше на чириканье отчаявшейся ласточки. Жан вообразил, будто прячется в тростнике: он вытягивал голову, демонстрировал голубую манишку, но при малейшем взгляде в его сторону отворачивался, сгибался, стоя на своих длиннющих ногах, а в конце чуть смазал финальную птичью мелодию. Чем дольше длилось выступление, тем сильнее он походил на варакушку: она, как и сам Жан, отличается особой хрупкостью, неловкостью, живет в тени, перемещается на тоненьких вытянутых ножках, но гордо раздувает ослепительно-голубую грудку.

В тот вечер публика оказалась скупой и никак не отреагировала… поскольку никто из них никогда не слышал варакушек. Повисла гробовая тишина, словно все смутились после скрупулезного выступления, которое спутали с позором. Растерявшись, Жан отошел от микрофона и потупил взгляд, как вдруг кто-то закричал:

— Браво!

Звонкий голос разбил свинцовую тишину, пытаясь сказать: «Вы ничего не поняли!» Он принадлежал Ги Жарри. Одного доброго слова от великого специалиста хватило, чтобы Жан забыл о безмолвной публике и улыбнулся похвале накануне своего семнадцатилетия в компании варакушки в камышах, чье пение он мастерски сымитировал.