Спасите, меня держат в тюряге (ЛП) - Уэстлейк Дональд - Страница 10

– Вон там стоит телефонная будка, – показал он. – Позвони своему дружку за счёт абонента. Скажи, чтобы выслал чек на 2300 долларов Элис Домби, проживающей по адресу: Фэйр-Харбор-стрит 2209, Стоунвельт, Нью-Йорк.

Я повторил имя и адрес, после чего направился к телефонной будке.

Маму я застал дома, но, услышав мой голос, она была сильно озадачена. С заметным немецким акцентом она воскликнула:

– Харолд, ты што – не в турме?

– Не совсем, мама. То, что я делаю, должно оставаться в тайне.

– Ты сбешал из турмы?

– Нет, мама. Я по-прежнему отбываю срок. Ещё два-три года, мам. Послушай, ты можешь хранить секрет?

– Ты снова шутиш, Харолд?

– Ни в коем разе, мам. Всё очень серьёзно. Я не шучу, и если ты не сохранишь секрет – меня могут убить. Я тебе так скажу, мам – чтоб я сдох, если вру. – Я тут же пожалел об этой последней фразе.

Но, судя по всему, моя искренность подействовала на маму. Она ответила своим обычным тоном:

– Ты ше снаеш, Харолд, я никогда не выдам твой секрет.

– Хорошо, мам, прекрасно. Теперь послушай…

Я объяснил ей, что нужно сделать: снять нужную сумму с нашего совместного счёта и оформить денежный перевод по указанному адресу. Мама записывала, всё время приговаривая: «Ya, ya», а когда я закончил свои инструкции, она спросила:

– Харолд, скаши правду: ты врёш?

С тех пор, как я был ребёнком, так звучала наша формула правды. Всякий раз, когда мама произносила: «Харолд, скаши правду: ты врёш?», я отвечал чистую правду. Она никогда не злоупотребляла этой возможностью, а я всегда относился к этому серьёзно. Когда люди близки, как только могут быть близки мать и сын, им нужен некий способ уживаться со слабостями друг друга, и выбранная нами формула правды помогала нам существовать в сети тайн, обмана и лицемерия, что является естественной средой обитания закоренелого шутника.

Так что я ответил:

– Я говорю правду, мама. Деньги мне нужны по причине, о которой я не могу тебе рассказать. Я всё ещё отбываю срок и, если ты кому-то расскажешь – даже папе – что я звонил, или что ты пересылаешь для меня деньги, у меня будут большие неприятности как с законом, так и с очень крутыми типами в тюрьме. Меня могут убить, мам, это правда.

– Ладно, Харолд, – сказала она. – Я отправлю деньги.

– Спасибо, мама, – сказал я и поинтересовался здоровьем папы, а также: как идут дела в магазине подержанных машин, где я работал до попадания в тюрьму.

– Один мущина пошаловался, что у него в баке песок, – сказала она. – Мистер Фришел спрашивал: это твоих рук дело?

– Боюсь, что так, мам, – признался я, и на этой ноте мы завершили разговор.

Фил терпеливо ожидал за столиком. Я вернул ему десятицентовик и сказал:

– Деньги уже в пути.

– Хорошо. – Фил кивнул в сторону моей чашки кофе. – Ты всё?

– Да.

Мы покинули закусочную и прогулялись пару кварталов мимо магазинов одежды, бытовой техники и всяких мелочей. Затем Фил взглянул на другую сторону улицы и сказал:

– Мне нужно в банк.

– В банк?

– У меня открыт там счёт.

Он произнёс это таким тоном, будто иметь счёт в местном банке – самое обычное дело для заключённого. Впрочем, так оно и было, почем нет? Во всяком случае, для этого заключённого.

И для меня тоже. Я чувствовал себя так, словно мой мозг накачали новокаином, который постепенно выветривается. Чувства, ощущения, понимание – понемногу возвращались ко мне. Я был вне стен тюрьмы.

И я переходил улицу, направляясь не к одному, а сразу к двум банкам. Справа находилось монументальное, похожее на греческий храм, серое каменное здание, с колоннами и замысловатыми карнизами. Золотистые надписи на окнах гласили: «Западный национальный банк». Здание слева являло собой полную противоположность – четырёхэтажное строение, возведённое не больше десяти лет назад. Верхние этажи занимали в основном офисы с широкими окнами, промежутки между которыми закрывали красные и зелёные пластиковые панели, а на первом этаже располагались: «Вулворт»[13] с одной стороны здания и банк – с другой. Оба заведения имели большие, обращённые к улице витрины. Банк под названием «Доверительный федеральный траст»[14] хоть и находился бок-о-бок с «Западным национальным» – не имел с ним ничего общего. «Западный национальный» выглядел таким же мрачным и строгим, как тюрьма, которую я недавно покинул, в то время как «Доверительный федеральный» производил впечатление открытого и приветливого, полного непринуждённой суеты; за витриной я ясно видел просторный светлый холл и очередь из клиентов.

Мы с Филом пересекли улицу и чуть не столкнулись, когда я свернул в сторону «Доверительного федерального», а он – к «Западному национальному».

– Ой, – сказал я.

– Сюда, – бросил Фил, указывая на греческий храм.

– А, я просто подумал… – Я махнул рукой в сторону гостеприимного и приветливого «Доверительного федерального». Мне и в голову не могло прийти, что Фил держит деньги в банке, так похожем на тюрьму.

– Кое-кто из ребят пользуется другим банком, – сказал Фил, словно это что-то объясняло.

Мы вошли внутрь – в аскетичное помещение с высокими потолками, порождающими эхо, похожее скорее на буддистский храм, чем на греческий. Фил достал из бумажника чек, заполнил его и обналичил у улыбчивой кассирши, с которой, видимо, был знаком. Они обменялись любезностями и замечаниями о погоде. Затем Фил указал на меня.

– Это мой друг, Гарри Кент.

Я чуть было не поправил его по привычке. Вдруг в ослепительном озарении я понял, что Фил только что сделал. Он дал мне псевдоним, другое имя! Впервые в жизни я мог с полным основанием именоваться не Гарри Кюнтом (с умлаутом), а кем-то другим.

Девушка улыбнулась мне и спросила:

– Как дела?

Я широко улыбнулся в ответ.

– Просто превосходно, – сказал я.

«О, пусть мой тюремный срок никогда не кончается», – подумал я. Какая разница, как меня называют в тюрьме, если вне её стен, в этом чудесном мире снаружи я – Гарри Кент. Какое прекрасное имя, благородное имя! Оно звучало, словно в пьесе Шекспира. «Гарри из Кента отсутствует, милорд». – «Как отсутствует, плут ты этакий?» – «Как и его грёбаный умлаут, милорд».

Мы вышли из банка и Фил спросил:

– Хватит на сегодня, Гарри?

– Неа, – ответил я.

Он ухмыльнулся.

– Я понимаю, что ты чувствуешь. Ты удивишься, но со временем это приедается. Иногда подходит твоя очередь выйти наружу, а тебе даже и не хочется.

– Никогда такого не будет! – заявил я.

– Я тоже так говорил. Вот увидишь.

«Тебе никогда не был нужен псевдоним, как мне», – подумал я, но не стал об этом упоминать.

8

По возвращении, в той комнате, где в свой первый день я складывал футбольную форму, нас ожидал целый комитет из пяти человек. Джерри Богентроддер – здоровущий, розовый и приветливый, но с тёмным кругом вокруг правого глаза. Билли Глинн – здоровущий, мрачный и смертельно-опасный. Эдди Тройн – в прошлом военный, и Боб Домби – всё с тем же подозрительным и хитрым взглядом, как в тот день, когда я впервые увидел его, торопливо проходящим мимо этой двери. И Джо Маслоки – потрёпанный бывший боксёр полусреднего веса. Макс Нолан, по-видимому, дежурил у двери в кладовую, а считая Фила и меня – получался полный комплект из восьми заговорщиков.

Пятеро сидели за большим деревянным столом в центре комнаты, храня на лицах невозмутимое выражение. Фил пододвинул к столу ещё один стул для себя.

– Что за тёмная отметина у тебя вокруг глаза? – спросил он у Джерри.

– Какая-то чёртова хрень, – ответил Джерри. – Я нашёл штуку, вроде детского телескопа, а когда заглянул в неё – там оказалась чёрная краска или что-то вроде. Никак не могу отмыть.

Фил уселся на стул, я последовал его примеру. Удивительно, но никто не смотрел прямо на меня.