Спасите, меня держат в тюряге (ЛП) - Уэстлейк Дональд - Страница 4

Однако вечером, когда я перебрался на опустевшую койку Корса, его протез нижней челюсти по-прежнему лежал там. На некоторое время меня охватили угрызения совести, отчасти потому, что я сам старался завязать с подобными розыгрышами. Но в конце концов я пришёл к мысли, что половина комплекта зубов Корсу всё равно ни к чему. Ему лучше начать с чистого листа, чем пытаться совместить цивильную верхнюю челюсть с этими жуткими казёнными чудовищами.

4

Три недели спустя меня перевели на другую работу. Охранник по фамилии Филакс, испытывающий ко мне глухую угрюмую неприязнь, вызвал меня на перекличке после завтрака и велел больше не приходить в цех по изготовлению номерных знаков, а явиться в спортзал к десяти часам.

– У тебя новая работа, – буркнул он.

– Спасибо.

– Не благодари. Многие из нас пытались убедить начальника тюрьмы вообще никуда тебя не назначать.

Я не понимал причин такого обращения. С тех пор, как я оказался здесь, я никому ничего не сделал, не считая казуса с челюстью Корса, дверной ручки начальника и небольшой проказы с перцем в столовой (дважды). Но ничего такого, что указывало бы на меня. Просто Филакс ни с того ни с сего меня невзлюбил.

Не знаю, кто такие были те «многие», что якобы говорили обо мне с начальником тюрьмы, но, подозреваю, в основном они существовали в воображении Филакса.

Впрочем, я мог и ошибаться. У входа в спортзал мне нужно было доложиться трасти[9] по имени Фил Гиффин, и он с самого начала дал понять, что предпочёл бы меня в глаза не видеть.

– Без понятия с чего ты взял, что твоё место здесь, – заявил он, сердито глядя на меня из-под густых чёрных бровей. – Это чертовски фартовая работа. Не для новичков, не для краткосрочников и не для зэков не из нашей группы.

Я подходил (вернее: не подходил) по всем трём пунктам: был новичком, краткосрочником, и не состоял в группе Гиффина. Я сказал примирительным тоном:

– Прошу прощения, но я не просил о переводе. Меня просто взяли и послали сюда.

– Просто взяли и послали, – задумчиво повторил Гиффин.

 Он продолжал хмуро пялиться на меня – жилистый узкоплечий мужик, с обветренным лицом и тлеющей сигаретой в углу рта. Вдруг я вспомнил, что несколько раз видел его мельком в тюремном дворе; он принадлежал к одной из тех групп, насчёт которых меня предостерёг Корс.

– Я попрошу вернуть меня на прежнюю работу, – сказал я. – Я вовсе не хочу лезть ни в своё дело.

Позже я узнал, что в эту минуту Гиффин размышлял: не будет ли лучшим решением переломать мне ноги? Если бы я угодил на месяц-другой в больничку, его группа пристроила бы на моё место более подходящего человека. Но по причинам, не имеющим ко мне прямого отношения и связанным лишь с нежеланием привлекать лишнее внимание к себе и спортзалу, Гиффин в конце концов пожал плечами и произнёс:

– Ладно, Кунт, посмотрим, на что ты сгодишься.

– Кюнт, – поправил я. – С умлаутом.

Но он уже отвернулся и пошёл, пересекая спортзал, так что я поспешил за ним вдогонку.

В бюджетных учреждениях бывают свои сезоны денежных оттепелей и заморозков. Во время щедрой оттепели лет десять назад, на участке, ранее находящемся за пределами тюремных стен, и был выстроен этот спортивный зал. Ряд небольших частных домов поблизости выкупили, снесли и на их месте возвели спортзал, пристроив его к одной из старых стен тюрьмы.

В этом огромном здании размещались три полноразмерных баскетбольных площадки, целый лабиринт коридоров, кабинетов, раздевалок и душевых, а также обширная кладовая для хранения спортивного инвентаря. При этом окна были только в стене, обращённой к остальной части тюремного комплекса.

Устройство спортзала напоминало переоборудованный крепостной арсенал девятнадцатого века; я почти ожидал увидеть всадников на лошадях, отрабатывающих строевые приёмы. Но их не было. Вместо этого на одной из баскетбольных площадок разминалась тюремная футбольная команда в защитном облачении и шлемах, а на другой площадке две местные баскетбольные команды проводили товарищескую игру.

Пока Гиффин вёл меня сквозь всю эту сумятицу, я мимоходом с восхищением наблюдал, с какой ловкостью и настойчивостью баскетболисты норовят нарушить правила: они делали подножки и подсечки, цеплялись за пояса, шлёпали по рукам и при этом ухитрялись время от времени бросать мяч в корзину.

Мы направились в кладовую. Дверной проём, перекрытый двухстворчатой дверью до пояса с полкой по верхнему краю, охранял белобрысый великан в тюремной робе, выглядящий не выспавшимся. Он стоял, облокотившись на полку двери, и ковырял в зубах чем-то вроде затупленной иглы – это оказался клапан от велосипедного насоса. Его кожа имела розоватый оттенок, словно он слегка обгорел на солнце, а волосы и брови были настолько светлыми, что почти сливались с кожей. Его я тоже видел в компании крутых парней в тюремном дворе.

Великан кивнул Гиффину, когда мы приблизились, и открыл одну из створок, чтобы мы прошли. Он взглянул на меня с ленивым любопытством, и Гиффин, ткнув в мою сторону пальцем, пояснил:

– Этого парня зовут Кунт. Прикинь, его назначили сюда.

Великан недоверчиво переспросил меня:

– Как-как тебя зовут? – У него был высокий тонкий голос, напомнивший мне Питера Корса.

– Кюнт, – ответил я. – С умлаутом.

– Он теперь здесь работает, – сказал Гиффин, подчеркнув слово «работает», словно вкладывал в него больше смысла, чем оно обычно несет.

Очевидно, великан понял намёк. Насупившись, он произнёс:

– О, вот значит как?

Мне показалось, что между ними происходит немой диалог – едва уловимый обмен взглядами, покачивания головой, пожатие плечами. Наконец, великан сказал:

– Это сулит кое-какие сложности, Фил.

– Обсудим позже, – ответил Гиффин. – А пока займи его какой-нибудь работой.

– Ладно.

Гиффин вновь пожал плечами и слегка кивнул, передавая некое послание великану, после чего покинул нас. Великан ещё некоторое время изучал меня, продолжая ковырять в зубах, затем вынул штырёк изо рта и спросил:

– Так как, говоришь, твоя фамилия?

– Кюнт, – произнёс я. – С умлаутом.

– Кюнт, – правильно повторил он, хвала небесам. – Фил, видать, неправильно расслышал.

– Возможно. Меня зовут Гарри.

Великан протянул большую розовую руку.

– Я Джерри Богентроддер.

– Рад познакомиться, – сказал я. Когда его огромная ладонь сжала мою, я подумал, что вряд ли кому-то приходило в голову обшучивать звучание его фамилии.[10]

Он отвернулся от меня и задумчиво оглядел кладовую – скопление ящиков, стеллажей, шкафчиков и проходы между ними.

– Посмотрим, – протянул он. – Футбольная форма недавно вернулась из прачечной, ты можешь её разобрать.

– Конечно, – ответил я, демонстрируя готовность услужить.

Богентроддер провёл меня мимо коробов с баскетбольными мячами, полок с туфлями для боулинга, стоек с бейсбольными битами, помещений, заваленных базами для бейсбола, кольцами, шайбами, кеглями, защитными накладками, шлемами, клюшками, флагами, накидками и банками с белой краской. Наконец мы оказались в закутке с серыми бетонными стенами, где стоял большой библиотечный стол, несколько деревянных стульев и тележка для белья с белым холщовым кузовом. Как и в прочих помещениях этой части спортзала, здесь не было окон, а свет исходил только от флуоресцентных потолочных светильников. Собственно, эта комната больше напоминала тюремную камеру, чем моя настоящая камера, где стояли две отдельные «голливудские» кровати,[11] пара небольших комодов и два стула, а из окна сквозь металлическую сетку открывался неплохой вид на внутренний двор тюрьмы.

Джерри Богентроддер указал на тележку с бельём: