Два билета в никогда - Платова Виктория - Страница 2

А Белла не оставила его. И «Норд-Вуд-Трейд». Когда изрешеченный девятнадцатью пулями, выпущенными из автомата Калашникова, Владимир Николаевич Новиков ушел в небытие, у руля компании встала маленькая, ничем не примечательная женщина. Бывшая домохозяйка, в активе которой значился лишь ФинЭк, законченный с красным дипломом когда-то в юности. Это казалось тем более невероятным, что от желающих прибрать компанию к рукам отбоя не было. Но Белла (откуда что взялось?) проявила себя блестящим стратегом и не менее блестящим тактиком, способным создавать временные союзы с людьми, от которых сам отец-основатель «Норд-Вуд-Трейда» бежал как от чумы. Она ездила на стрелки к бандитам и ужом вползала в кабинеты бывших сослуживцев Владимира Николаевича. «Володиной вдове» мало кто отказывал, и постепенно Белла Романовна обзавелась уже своими связями. Лесная империя росла и ширилась, отвоевывая все новые пространства; Белла работала по двадцать часов в сутки, лично летала с инспекциями в самые отдаленные подразделения, научилась ругаться матом и пить водку с работягами. Сама-сама-сама, – ставок на сыновей она не делала изначально.

Не то чтобы они были неудачниками, её сыновья… Сказать так – означало бы покривить душой. Они просто не соответствовали масштабу.

И хватка.

Им недоставало хватки – как будто коренные зубы по какому-то недомыслию не прорезались и они до сих пор пускали в ход молочные.

Того и гляди – расшатаются и выпадут.

А воевать с пустыми деснами – значит обречь себя на поражение.

Впрочем, был кое-кто, к кому железная старуха в последние годы начала присматриваться. Осознание того, что на горизонте промелькнула родственная ей душа, наполняло существо Беллы Романовны смутной надеждой. Блуждающий огонёк казался едва различимым, из него еще предстояло раздуть пламя – и тут на первый план выходил фактор времени. Сколько его осталось? Чистого времени относительной физической крепости и ясности ума? Конечно, Белла Романовна как могла оттягивала процессы увядания. Нет, вовсе не морщины на лице волновали ее: в жизни она не сделала ни одной подтяжки, ни одного укола ботокса. И последние двадцать пять лет – с тех пор, как седина все настойчивее стала заметать голову, – не красила волосы. Речь шла совсем о другом: продержаться как можно дольше, не отвлекаясь на возрастные недуги. Над этой проблемой работал целый штат массажистов и тренеров, которым Белла Романовна платила бешеные деньги. Она заплатила бы и больше – лишь бы тело всегда подчинялось ей и его не покидала определенная легкость. После утреннего пробуждения она минут десять лежала в кровати, прислушиваясь к себе и множа в уме четырехзначные числа. Проделывать такие трюки она умела еще в средней школе, к вящему изумлению учителей, прочивших ей блестящую математическую карьеру.

Ответы находились незамедлительно, что несколько успокаивало Беллу Романовну: она все еще в седле и ничто ее не вышибет. Ничто – до тех пор, пока не найдется достойный преемник.

– …В чем тут подвох? – спросила Женька.

– Не знаю. Может быть, и нет никакого подвоха.

Саша пристально вглядывался в дорогу, хотя с тем же успехом можно было просто закрыть глаза: снег набрасывался на лобовое стекло с остервенением хищника, дворники давно перестали справляться с ним.

– Не смеши. Она явно что-то задумала, твоя сучья мамахен.

– Может быть, – снова повторил Саша. – А может и нет.

– Не удивлюсь, если и эту чертову… э-э… – Женька задумалась, как будто нужное слово никак не хотело приходить на ум. – Ла бентиска… Метелица…

– Метель.

– Метель, да. Чертову метель организовала она.

– Не настолько она всесильна, кьярида[1]. Моя сучья мамахен.

– Тащиться сюда из Аликанте, через пол-Европы, чтобы застрять в снегу, который я не видела лет… м-мм… Да я вообще его никогда не видела!

– Теперь у тебя будет возможность познакомиться с ним поближе, – меланхолично ответил Саша. – И со всем остальным тоже… Со всеми остальными.

– Ну, если бы мне пришлось выбирать, с кем знакомиться поближе… Твои родственнички точно не вошли бы в мой wish-лист.

– Ты их не знаешь.

– Зато знаю тебя. И знаю, сколько страданий они тебе принесли… Мьерда де лос кохóнес![2]

Бросив бесполезный руль (машина вот уже несколько минут не двигалась с места), Саша всем корпусом повернулся к Женьке, взял в ладони ее руку и осторожно поцеловал запястье.

– Если ты думаешь, что это смягчит меня…

– Нет? – Он слабо улыбнулся.

– Да. – Она улыбнулась в ответ еще более слабой вымученной улыбкой. – Скажи, как тебе удается? Разбивать мое сердце раз за разом?

– Я не нарочно, кьярида.

– Я знаю.

Женька отняла руку и коснулась пальцами Сашиного подбородка.

– Тебе надо побриться.

– Зачем? Моя сучья мамахен этого все равно не оценит.

– У меня дурные предчувствия, Алекс. Не нужно нам было ехать…

– Она прислала приглашение. Впервые за десять лет. Я не мог отказать. Вдруг это что-то да значит?

– Всё еще хочешь вернуться?

– Нет. Хочу окончательной ясности.

Она рассмеялась, но это был горький смех.

– Ты ведь сам к ней не готов.

– Я готов.

– Тогда почему здесь я? Рядом с тобой, в этой чертовой машине, в чертовом снегу? В чертовой России, мьерда!..

– Потому что я люблю тебя. Ты – самый близкий мой человек. Единственный близкий.

Женькины пальцы, до сих пор рассеянно бродившие по Сашиному подбородку, переместились на губы:

– Куидадо, ниньо![3] Кому-то это может не понравиться!

Теперь засмеялись они оба – и на этот раз смех выглядел легким, освобождающим, словно пропасть, грозившая поглотить их, отодвинулась. И сразу стало возможным подтянуть веревку, воткнуть ледоруб в расщелину между глыбами слежавшегося льда и должным образом закрепиться.

– Я тут подумала… Наверное, мне лучше представиться испанкой, Алекс.

Саша с сомнением взглянул на девушку: легкий загар на лице, но не смуглая; русые выгоревшие волосы, серые глаза.

– И как долго ты думала?

– Какое-то время. И немного в самолете. А что?

– Не получится, кьярида.

– Почему?

– Масть. Масть не совсем подходит.

– Я не в масть, да? Не в масть… Всегда. Пора бы привыкнуть.

Пропасть снова придвинулась, и только что вбитый альпинистский крюк угрожающе заскрипел. Но великодушная Женька снова пришла на помощь Саше. Сама, как это бывало и раньше – тысячу раз в каждом из тысяч дней:

– Русские – жертвы стереотипов?

– Кто угодно – жертвы стереотипов. Испанцы тоже.

– А если басконка? Я могу представиться басконкой. Баски сплошь и рядом – светловолосые, белокожие. Эухения из Бильбао. По-моему неплохо звучит.

– Эухения из Сан-Себастьяна звучит еще лучше, но… Нет.

– Думаешь, она потребует паспорт? Твоя сучья мамахен?

– Не стоит начинать со вранья.

– Мьерда! – снова выругалась Женька. – И это говоришь мне ты?

Саша откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза и громко сглотнул.

– Это ведь была твоя идея, кьярида. Напрасно я согласился… Но ты говорила, что справишься.

– Я справлюсь. Все в порядке, Алекс. Эухения из Сан-Себастьяна тебя не подведет.

– Оставайся лучше Женькой из города Энгельса.

Она ткнула Сашу кулаком в бок – несильно и совершенно беззлобно.

– Опять ты за свое! Я не помню, что такое Энгельс. Мы уехали оттуда, когда мне было четыре года… Господи, еще немного – и нас завалит окончательно! Может, ты позвонишь еще раз, Алекс?

– Незачем. Помощь уже выехала. Скоро будет здесь.

– Ты и пятнадцать минут назад это говорил.

– Значит, приедут на пятнадцать минут раньше.

– Но пока они не приехали… Тебе совсем не нравится моя идея?