Два билета в никогда - Платова Виктория - Страница 40

– Глупо убивать человека, который уже умер.

Опаньки. Час от часу не легче. Где-то в недрах вересневского организма начало зреть глухое раздражение и злость на рыжую возмутительницу спокойствия. Вместо того, чтобы просто и доходчиво объяснить ситуацию, она еще больше запутывает ее. Устраивает театр одного актера, не брезгует мелодраматическими эффектами, напускает туману. И вообще, ведет себя, как абитура какой-нибудь сраной Щуки, а не как взрослая тетка, жена и мать.

– Тут вы ошибаетесь, Софья… – Вересень исподтишка заглянул в листок с именами всех присутствующих. – …Леонидовна. Ваша свекровь умерла, потому что была убита. Никакой другой последовательности не существует.

Софья Леонидовна, жена и мать, пропустила его замечание мимо ушей.

– Прости, Толечка. И ты, Саша. Но той Беллы, которую мы все знали, нет. Она перестала существовать еще до сегодняшней ночи. Нет, я не могу… Это труднее, чем казалось.

– Давайте тогда уж я.

Голос Карины Габитовны, ровный и спокойный, резко контрастировал со взвинченными интонациями рыжеволосой. Облегченно вздохнув, та произнесла:

– Спасибо, Карина.

– Дело в том, что в последнее время Белла Романовна страдала болезнью Альцгеймера. Причем в тяжелой и ураганно прогрессирующей форме. Вы понимаете, о чем я говорю?

Вересень попытался припомнить хоть что-то, связанное с Альцгеймером. Но на ум приходила лишь болезнь Паркинсона – там вроде бы сильно тряслись конечности… Ага, вот. Старики. Альцгеймер поражает стариков, старческое слабоумие и все такое. Из головы вылетает то, что помнил раньше, включая имена близких. Их просто перестаешь узнавать. Перестаешь узнавать всё. Забываешь о самых простых вещах. О том, что нужно покормить дурацкого парня, к примеру. И самому покормиться. Спасения от этого нет. Или медицина уже шагнула так далеко, что можно повернуть болезнь вспять?.. Судя по грустному лицу Саши, врачебное сообщество пока бессильно.

– В общих чертах представляю, – сказал Вересень. – Это история о том, как человек превращается в растение. Все правильно?

– Все сложнее. Но для первого приближения сойдет.

– Она что, никого не узнавала?

– Я не готова обсуждать это… – фразу Карина Габитовна не закончила, но Вересень понял, о чем она хочет сказать.

Я не готова обсуждать это публично, в присутствии близких родственников. И людей, которые не имеют к семье никакого отношения.

– А как же ее работа? Как она могла управлять своей корпорацией в таком состоянии?

– Э-э… Мы как раз решали данную проблему, – ушла от прямого ответа личный секретарь. – Ситуация щекотливая и очень непростая… Все в «Норд-Вуд-Трейде» было завязано на Белле Романовне…

– Ну, это же не в одночасье произошло? Нет так, чтобы она проснулась поутру – и привет, новая реальность?

– Конечно нет. Но повторюсь… я бы не хотела обсуждать медицинские аспекты.

– Воля ваша, – быстро согласился Вересень. – Тогда обсудим криминальные. Схема остается той же. Я произведу допр… опрос свидетелей. Под протокол. В доме наверняка найдется диктофон…

– Да. Я предоставлю вам свой.

– Отлично. Приступим прямо сейчас.

…Дурацкий парень появился неожиданно: он как будто возник из воздуха и теперь сидел на стуле, который прежде занимала девчонка. Но особой мистики в этом не было: Вересень, сосредоточенный на тихой, едва тлеющей трагедии семейства Новиковых, наверняка пропустил момент, когда Мандарин просочился в зал. А может, он просто все это время прятался за шторой, обижаясь на Борю. А теперь решил сменить гнев на милость. Вот он я, Боря, ешь меня с маслом!.. Как бы то ни было, за те часы, что они не виделись, с дурацким парнем ничего страшного не произошло. Даже белый свитерок не испачкался. То, что Мандарин жив и здоров, несказанно обрадовало Вересня. Правда, сильно напрягал тот факт, что дурацкий парень даже не пытается подойти к нему.

Как будто они незнакомы.

Как будто Мандарин сто лет живет здесь, в этом особняке, и знать не знает о маленькой квартирке на улице Мира, их с Вереснем доме. Сердце у Бори закололо, а Мандарин вдруг коснулся лапой книжки, оставленной девчонкой. А потом осторожно подпихнул за корешок, и книжка свалилась на пол с глухим стуком.

DOS BILLETES A LA NADA —

было набрано крупным шрифтом на обложке. К названию прилагался рисунок, выполненный в так любимом Вереснем стиле наив: островерхие горы-близнецы, речушка между ними; пара птиц, похожих на облака, и человек в шляпе и пончо, похожий на птицу. Поначалу Боря даже не сообразил, на каком языке издана книга. Явно не немецкий (в школе он учил немецкий). И не английский. Но девчонка, девчонка-то какова!..

Мандарин, между тем словно посчитав, что дело сделано, спрыгнул со стула и затрусил в сторону Вересня. И как ни в чем не бывало прыгнул с пола Боре на грудь, обхватил его шею лапами и тихонько заурчал.

– Извините, – только и смог пробормотать Вересень, почесывая кота за ухом.

В груди у него разлилось блаженное тепло, Белла Романовна Новикова (со своим Альцгеймером и заиндевевшими пятками) оказалась на секунду позабыта, равно как и ее странные и неуравновешенные родственники. Но Вересень тотчас вспомнил о них – тем более что все без исключения (кроме разве что мальчишки) пялились на не менее странного следователя с котом. А не связанные по рукам и ногам общим горем испанцы даже заулыбались. Застенчиво улыбнулся и Вересень, подумав про себя: наверное, смотрюсь конченым мудаком.

Но это даже и к лучшему: в доме совершено убийство, и есть немаленькая вероятность, что убийца все еще здесь. В доме. В этом зале. И Боря разговаривал с ним – или еще заговорит – не только в качестве следователя, но и в качестве конченого мудака. Простофили, таскающего за собой кошку. То есть так будет думать убийца: Борис Евгеньевич Вересень – простофиля и недалекий человек, и кого только не заносит судьба прореживать грядки правосудия! Посчитав так, убийца наверняка потеряет бдительность и совершит ошибку.

А только этого Вересню и надо.

…Своим временным пристанищем Вересень избрал рабочий кабинет Беллы Романовны. Прежде всего потому, что именно здесь могут находиться вещи, проливающие свет на ее кончину. Что это могут быть за вещи, Вересень не имел ни малейшего понятия, но по прошлому опыту знал: в таком деле, как сбор улик, важна любая мелочь. Похожие мелочи некоторое время пролежали в его шапке, а теперь были извлечены и разложены на поверхности стола. Прежде чем начать сортировку, Боря несколько минут медитировал над кучкой извлеченного из карманов старухи мусора. Самым ценным предметом, безусловно, была флешка, самыми бесперспективными – карамельки «Дюшес» и «Барбарис», носовой платок и пазл, похожий на крошечного осьминога. Между этими двумя полюсами находилось все остальное: фантики от конфет, стикеры и нарисованная от руки на листке бумаги схема.

От фантиков можно было бы избавиться с легким сердцем, но Вересень почему-то медлил. Их оказалось не два, как он думал первоначально, а три: один из них был вложен в другой. И фантики не просто смяли и бросили в карман, съев конфету. А расправили и аккуратно сложили вчетверо на манер конверта. Двух конвертов. Теперь Вересень проделал обратную операцию с немудреным оригами – и увидел названия, которые его позабавили:

ПЛОТНИК КОЛЯ

КОЧЕГАР ПЕТЯ

КОЛХОЗНИЦА ГЛАША

Наверняка они позабавили и владелицу халата. Если, конечно, к тому времени, как были съедены конфеты, Белла Романовна еще не разучилась читать. Как там сказала тихушница-румынка? Тяжелая и ураганно прогрессирующая форма? Не дай бог с таким столкнуться!

– В общем так, – обратился Вересень к Мандарину, сидящему у него на коленях. – Если будут звоночки, сразу пускаешь меня в расход.

– Ма-а-ауу! – отозвался Мандарин, что должно было означать: «Не пудри мне мозги, Боря, Бог дал – Бог и взял, а я – принципиальный противник эвтаназии».