Атлант и Демиург. Богиня жизни и любви - Зонис Юлия - Страница 16

Тело среагировало само, как всегда реагировало на опасность, и клинки-перья рассекли воздух, только на сей раз они никого и ничего не поразили. Зато сам Фальварк ощутил немыслимой силы удар. Его смело с ног, подняло в воздух, и в следующую секунду он уже барахтался в зарослях проклятой акации, все глубже нанизываясь на иголки, словно оказался бессильной жертвой убийцы-сорокопута. Что самое печальное, это не помешало ему видеть происходящее. Как демон, улыбаясь очень знакомой улыбкой (с такой улыбкой он поднимал в Городе-под-Холмом бокал за счастье и здоровье будущей молодой четы, Фрейи и Бальдра), подошел к призраку Хеда-слепца и что-то шепнул ему на ухо, и помог натянуть лук, и протянул стрелу, стрелу из омелы.

– Нет! – заорал Гураб. – Брат, беги!

Кажется, он впервые назвал Бальдра братом. Одинсон задергал головой, замахал руками, пытаясь рассеять толпу осаждавших его призраков. Стрела пропела в воздухе и пронзила его правое плечо. Хед наложил на тетиву вторую стрелу, все так же слепо водя своим юным лицом. Фальварк откуда-то понял, что эта будет смертельной.

– Пощади! – выкрикнул он, обращаясь к демону. – Оставь ему жизнь, и мы никогда не будем тебя преследовать.

Бальдр полусидел-полулежал, пытаясь вырвать из плеча стрелу. Его красная, очень красная кровь стекала на жесткую траву. Призраки, толпившиеся вокруг, – все эти асы, и ваны, и даже отвратительные карлы Мотсогнира, – жадно набросились на кровь, слизывали ее с земли, с травинок, и от каждой капли их бледная мертвая плоть наливалась все большей силой и реальностью.

Андрас обернулся к нему, и Гураб вздрогнул бы, если бы не был так надежно распят на акации. Он помнил глаза демона, тот взгляд, что полюбила Фрейя, тот, что втайне нравился и ему. У молодого князя Бездны и у его старшего брата глаза были черные, с облаком кружащихся в них звездных искр – такие же, как у матери Абигора и мачехи Андраса, Астарота/Астарты. Теперь глаза Вороньего Принца полыхали пламенем разгорающегося пожара, и Гураб впервые задумался, помимо собственных обид, а что же перенес приятель его юности – здесь, во время заключения в подземных казематах Пламени Бездны, и там, в Мирах Смерти?

– Ты считаешь, – все так же улыбаясь, проговорил Андрас, – что этого будет достаточно?

Он по-прежнему стоял рядом с лучником Хедом и по-прежнему направлял его стрелу на Бальдра.

– Не унижайся перед ним, брат! – выкрикнул тот. – Я уже принимал смерть из этих рук, приму и еще раз. Сладкоголосые девы в чертогах Брейдаблика будут славить мою героическую кончину, и сама Паллада поднимет кубок фалернского и уронит скупую слезу…

Вторая стрела, вонзившаяся в бедро, заставила его замолчать.

– Чего ты хочешь? – глухо сказал Гураб.

– Для начала, чтобы ты перестал прикидываться тем, кем не являешься. Единственный Ворон тут я, Амрот. А дальше вы оба дадите мне клятву верности, скрепленную кровью, – или я скормлю вашу кровь этим мертвецам, а то давно, вижу, никто их не баловал.

Сверху заорала разноцветная огромная птица, которая сопровождала Андраса и его спутника в их походе. И внезапно Гураб – нет, Амрот – ощутил облегчение. Он так давно носил в себе эту ненависть. А теперь ее можно было просто скинуть, как плащ ассасина. О, как соблазнительно было бы вновь встать с Андрасом плечом к плечу, словно давным-давно, на стене крепости Ард-Анор, на Туманном Берегу… Этот соблазн преодолеть было куда труднее, чем все искушения Альфхейма и Ванахейма, сложней отринуть, чем сладкие посулы бессмертия от жителей Дита, невозможней, чем обещания власти от Князей Бездны.

– Нет, – сказал он.

– Ну, как пожелаешь, – ответил Вороний Принц и отвернулся к Хеду.

Тот вновь натянул лук. И тут нелепая, как раскрашенный гриф-переросток, птица ринулась с небес на своего хозяина, возмущенно хлопая крыльями и надсадно каркая. В ее воплях Гурабу – видимо, от потери крови из-за десятков мелких ран сознание уже начало мутиться, – послышался вполне человеческий голос, и голос этот твердил: «Не делайте этого, Андрей, прошу, нет!»

Глава 8

История маркграфа Андраса, или Яблоко Раздора

Вечером мы все сидели у костра (о боги и демоны, сколько раз мне еще повторять эту фразу? Мне, который и на природе-то бывал разве что в компании отца и сестер в Саутгемптоне в далеком детстве и позже с компанией приятелей по колледжу, но тогда мы были в доску пьяны и не отличили бы болота от зеленого луга). Бальдра я перевязал, да и вообще на этом юнце неведомо скольких тысяч лет от роду все заживало как на собаке. Призраков в итоге пришлось разгонять Андрею, потому что за время их с Амротом беседы те успели основательно налакаться крови Бальдра, преисполниться сил и совсем не желали удаляться обратно в небытие.

Что меня поражало – так это то, как трое моих попутчиков, еще пару часов назад готовых глотки друг другу перегрызть, теперь сидели плотной компанией, жарили на костре мясо отловленного Клаусом козленка, пили вино (Бальдр превратил в него воду из бурдюка, но получилась отвратительнейшая кислятина) и трепались, словно закадычные друзья детства на встрече выпускников. В каком-то смысле это, конечно, так и было. И альв-ассасин, и молодой бог, и Андрей-Андрас – они знали друг друга очень давно. И кажется, у этих существ вражда очень быстро переходила в дружбу, ненависть – в любовь, как, впрочем, и наоборот.

Бальдр, преисполнившийся ко мне самыми теплыми чувствами после того, как я его перевязал и накормил извлеченным из волшебного рюкзака обезболивающим, решил взять меня под свое покровительство. Он уселся рядом, оберегая поврежденный бок, то и дело подсовывал мне бурдюк с фалернским и болтал без умолку.

– Обуздать Андраса, когда тот уже занес руку для убийства! – шумно восхищался он. – Да я бы скорее поверил, что можно остановить на лету молот Тора. О, благородный смертный, о, величайший из лекарей, о, светило! Истину говорю, вся мудрость моего отца, и все красноречие Локи, и сила десяти конунгов, и их удачливость…

– Он уже не смертный, – оборвал его излияния Андрей, прихлебывая из бурдюка. – Так что не заговаривай ему зубы. Скоро они, возможно, станут острее твоих.

– Тем паче, тем паче. Асклепий будет грызть свои горькие лечебные корешки от зависти…

Андрей и Амрот одинаково скривились – похоже, за сотни или тысячи лет знакомства велеречивый бог успел надоесть им хуже горькой редьки. Они обсуждали вполголоса какие-то свои дела, а потом и вовсе отошли из круга света в темноту, покидав полуобглоданные кости Клаусу. Бальдра их уход только взбодрил.

– Сотни вопросов томят мою душу, – энергично начал он, но я отнюдь не собирался снабжать его информацией об Андрасе, а наследник Одина явно на это и рассчитывал.

– Если вы мне действительно благодарны, – перебил его я, – то я попрошу вас об одной услуге.

– Да я корни Иггдрасиля вырву и завяжу узлом, чтобы тебе угодить! – возопил Бальдр и, кажется, вознамерился поймать мою руку и прижать к сердцу.

Руку я отобрал и сказал:

– Видите ли, я мало что знаю о жизни Андрея… Андраса. Как я понимаю, он бежал в мой мир или был изгнан, у него конфликт с отцом и что-то случилось с его матерью и с девушкой, которую он любил…

На секунду лицо Бальдра помрачнело, и он утратил сходство с тем добродушным простаком, который только что уверял меня в своей непомерной признательности. Но миг – и все вернулось, будто туча заслонила солнце и пронеслась, гонимая ветром.

– Значит, Вороний Принц тебе ничего не рассказывал, – удивленно, как мне показалось, протянул молодой бог. – Как же так? Самому верному своему приспешнику – и ни слова? Непорядок, непорядок.

– Так просветите меня.

К моему изумлению, он подошел к делу крайне серьезно, а именно достал из своей сумы что-то вроде доски или примитивной скрипки с тремя струнами, с выжженными на ней узорами, и смычок. Водя по струнам смычком – звуки при этом получались такие, словно в скалах завывал голодный койот, – божественный песнопевец поведал мне примерно следующее: