Тени прошлого - Хейер Джорджетт - Страница 9

– Поскольку я не помню, чтобы когда-нибудь кого-нибудь любил, боюсь, что я не компетентен ответить на твой вопрос, малыш.

Леон серьезно посмотрел на него.

– Так-таки никого? – спросил он. – Мне приходилось любить не так уж многих, но если я полюблю человека, то это навсегда. Я любил маму и господина кюре и… я люблю вас, монсеньор.

– Что ты сказал? – изумленно переспросил Эвон.

– Я… я только сказал, что люблю вас, монсеньор.

– Я думал, что ослышался. Очень рад, конечно. Но мне кажется, что ты сделал неудачный выбор. Я убежден, что слуги постараются тебя переубедить.

Большие глаза гневно вспыхнули.

– Пусть только попробуют!

Герцог посмотрел на него через лорнет.

– Да? Думаешь, они тебя испугаются?

– У меня вспыльчивый характер, монсеньор.

– И ты используешь его для моей защиты? Забавно. А на моего камердинера, например, ты набрасывался?

Леон пренебрежительно фыркнул.

– Что с него возьмешь – он просто дурак.

– К сожалению, это так. Я часто это замечал.

Они уже подошли к дому Эвона, и дожидавшийся их лакей открыл входную дверь. В холле Эвон постоял, словно раздумывая, Леон ждал его распоряжений.

– Принеси в библиотеку вина, – сказал герцог.

Когда Леон появился с тяжело нагруженным серебряным подносом, Эвон сидел перед камином, положив ноги на решетку. Из-под приспущенных век он наблюдал, как паж налил ему бокал бургундского.

– Спасибо, – сказал он, когда Леон подал ему бокал. И улыбнулся, видя удивление пажа при этом непривычном знаке благодарности. – Ты, наверно, считал, что мне совсем не свойственна вежливость. Садись на пол у моих ног.

Леон тут же сел на ковер, скрестил ноги и вперил взгляд в герцога. Он был явно удивлен, но при этом весьма доволен.

Герцог отпил из бокала, по-прежнему не сводя глаз с пажа. Затем поставил бокал на столик, стоявший возле кресла.

– Ты удивлен? Я хочу с твоей помощью развлечься.

Леон серьезно посмотрел на него.

– И что я должен делать?

– Разговаривать. Мне любопытны твои юношеские взгляды на жизнь. Расскажи о себе поподробнее.

– Но я не могу вам рассказать ничего интересного. Говорят, что я много болтаю, но не говорю ничего толкового. Мадам Дюбуа не мешает мне болтать, но Уокер – он такой скучный и строгий!

– А кто это – мадам Дюбуа?

У Леона широко раскрылись глаза.

– Разве вы не знаете, монсеньор? Она ваша экономка.

– Да? Я ее ни разу не видел. Расскажи мне про свою жизнь в Анжу. До того, как Жан привез тебя в Париж.

Леон уселся поудобнее, прислонив голову к ручке кресла, на котором сидел герцог. Он не знал, что этим нарушает этикет. Но Эвон ничего не сказал, взял свой бокал и стал маленькими глотками пить вино.

– В Анжу… как давно это все было, – вздохнул Леон. – Мы жили в небольшом доме, и у нас были лошади, коровы и свиньи – много разных животных. Моему отцу не нравилось, что я отказываюсь прикасаться в коровам или свиньям. Но они же грязные! Мама сказала, что мне можно не работать со скотиной, но заставила меня присматривать за курами. Против этого я особенно не возражал. Одна пеструшка была моей любимицей. Жан нарочно ее украл, чтобы мне навредить. Он такой. И там был господин кюре. Он жил недалеко от нашей фермы – в маленьком доме рядом с церковью. Это был очень добрый человек. Он давал мне конфеты, когда я хорошо отвечал урок, и иногда рассказывал мне сказки – замечательные сказки о феях и рыцарях. Я тогда был совсем маленький, но я их помню. А отец говорил, что священнику не приличествует рассказывать о вещах, которых нет на свете, о феях, например. Я не очень любил своего отца – он был немного похож на Жана… А потом пришла чума, и много людей умерло. Меня послали жить к кюре, и… но остальное вы знаете.

– Тогда расскажи о своей жизни в Париже, – сказал герцог.

Прислонив голову к ручке кресла, Леон задумчиво глядел на огонь. Свечи, горевшие на столике у локтя Эвона, бросали мягкие отблески на медно-рыжие кудри, и они словно оживали в их свете и загорались золотым огнем. Герцогу был виден тонкий профиль Леона, и он с непроницаемым видом наблюдал за движением красивых губ, за трепетом темных ресниц. Леон сначала запинался и смущался, когда ему приходилось упоминать что-нибудь особенно неприглядное, и его голос менял высоту и тембр с каждой сменой эмоций. Но постепенно он словно забыл, с кем разговаривает, и увлекся своим рассказом. Эвон слушал молча, иногда улыбаясь необычному взгляду на вещи, который вытекал из слов мальчика, но чаще безо всякого выражения следил прищуренными глазами за лицом Леона. Мальчик не рассказывал о выпавших на его долю испытаниях, о жестокости и бесконечных придирках Жана и его жены, но о них можно было судить по тому, о чем он умолчал. Иногда Леон говорил с наивностью ребенка, но порой в его голосе прорывались нотки, более присущие пожилому, пожившему человеку. И тогда его история приобретала некую причудливость, словно ее рассказывал плутоватый гном, наделенный мудростью и детства и зрелости. Когда рассказ закончился, Леон слегка подвинулся и робко положил руку на рукав герцога.

– А потом появились вы, монсеньор, и поселили меня здесь, где у меня есть все. Этого я никогда не забуду.

– Ты еще не видел, на что я способен, когда на меня находит плохое настроение, дружок, – ответил герцог. – Я вовсе не такой герой, каким ты меня воображаешь. Покупая тебя у твоего достойного братца, я руководствовался отнюдь не желанием спасти тебя от рабства. Если я увижу, что мне от тебя нет никакой пользы, я могу просто выгнать тебя из дома. Так что имей это в виду.

– Если вы меня выгоните, я утоплюсь! – пылко вскричал Леон. – Если я вам надоем как паж, я согласен работать кухонным мальчиком. Но я от вас никогда не уйду.

– Вообще-то, когда ты мне надоешь, я отдам тебя Давенанту, – усмехнулся герцог. – Это будет забавно. А вот и он, легок на помине.

В библиотеку тихо вошел Хью и застыл в дверях, глядя на хозяина и слугу, устроившихся у камина.

– Что, Хью, разве не трогательная картина? Сатана в новой роли. – Герцог легонько щелкнул Леона по голове. – Иди спать, ребенок.

Леон тут же встал, почтительно поцеловал руку герцога, поклонился Давенанту и вышел.

Хью подождал, пока за ним закроется дверь, потом, хмурясь, подошел к камину. Он оперся локтем о каминную полку, а другую руку засунул в карман. И так стоял, сурово глядя на своего друга.

– Когда ты покончишь с этой глупой историей? – наконец спросил он.

Эвон откинулся на спинку кресла и встретил сердитый взгляд Давенанта насмешливо-циничной усмешкой.

– Что тебя так волнует, мой достойный Хью?

– Мне противно смотреть, как этот юнец сидит у твоих ног.

– Вот-вот, мне так и показалось – что ты расстроен. Тебе, наверно, смешно смотреть, как кто-то воздвиг меня на героический пьедестал.

– Отвратительно. Сидит у тебя в ногах и только что не молится на тебя. Надеюсь, что тебе неловко быть предметом такого обожания. Если бы ты сознавал, что ты этого не заслуживаешь, в этом была бы хоть какая-нибудь польза.

– К сожалению, я этого не сознаю. А можно тебя спросить, дорогой Хью, почему ты принимаешь такое участие в судьбе какого-то пажа?

– Мне жаль его молодости и невинности.

– Между прочим, он не столь невинен, как ты воображаешь.

Давенант резко развернулся и пошел к двери. Эвон сказал ему вслед:

– Между прочим, любезный друг, на завтра ты свободен от моего общества. Извини уж, но играть в карты к Лурдонну я не поеду.

Хью оглянулся.

– Да? Куда же ты поедешь?

– Я поеду в Версаль. Пора засвидетельствовать свое почтение его величеству. Ты, наверно, не захочешь меня сопровождать?

– Не захочу, спасибо. Я не люблю Версаль. А Леон поедет с тобой?

– Я об этом еще не думал. Наверно. Если только ты не хочешь взять его с собой к Лурдонну.

Хью повернулся и вышел, не сказав ни слова.

Глава 5

Герцог Эвон едет в Версаль

На следующий день около шести часов вечера у крыльца дома герцога стояла легкая городская карета, в которую была впряжена четверка серых лошадей. Лошади нетерпеливо грызли удила и трясли красивыми головами. Каждую держал под уздцы форейтор в ливрее черного цвета с золотым галуном – герцог выбирал лошадей отнюдь не за покладистый нрав.