Ледяная подача - Фокс Вероника - Страница 1

Ледяная подача

Глава 1. Анфиса

Мяч с глухим стуком ударился в ленту аут‑линии и отскочил – будто дразнил, торжествуя свой побег. Я замерла. Всё вокруг будто схлопнулось, осталось только это жёлтое пятно на синем полу.

«Игра окончена», – мысль ударила наотмашь.

Голос судьи прозвучал как приговор. Я только что проиграла. Ольге Суворовой. Той самой Ольге, с которой в четырнадцать лет мы тайком делили пачку «Орбита» без сахара после изнурительных тренировок.

Она стоит у сетки – глаза круглые, не верит, что победила меня. Меня, Анфису Орлову, которую в юниорском спорте прозвали «машиной». Ту, что никогда не давала слабину.

Мы подошли к сетке. Рукопожатие. Её ладонь влажная от волнения. Моя – ледяная, будто я сама превратилась в кусок льда.

– Хорошая игра, – выдавливаю из себя, заставляя губы растянуться в подобии улыбки.

Ольга что‑то бормочет в ответ – кажется, поздравляет, но я уже не слышу. Звуки растворяются в гуле крови, стучащей в ушах.

В раздевалке я действую словно автомат. Методично, с какой‑то злобной точностью укладываю вещи в сумку. Ракетка – на дно. Полотенце – сверху. Бутылка – рядом. Каждый предмет на своё место. Если не могу навести порядок в голове, пусть хотя бы здесь будет идеальный порядок.

Но внутри – хаос. Безудержный, рвущий на части. Я снова и снова прокручиваю в голове тот роковой удар.

Зачем?

Зачем я полезла на линию? Зачем рискнула, когда нужно было просто держать мяч в игре? Это же элементарно. Это то, что я знаю наизусть.

Глупость. Чистая, неконтролируемая глупость. То, чего я никогда себе не позволяла.

«Эмоции – твой главный враг», – голос отца звучит в голове так отчётливо, будто он стоит за спиной. И он прав. Снова прав.

Нужно разобрать ошибки. Сейчас. Пока это жгучее чувство стыда не разъело всё изнутри.

Я направляюсь в кафе на первом этаже спорткомплекса. Нахожу столик в углу – подальше от чужих глаз. Втыкаю наушники, включаю запись матча. На экране – моё лицо. Сосредоточенное. Холодное. Такое, каким оно всегда должно быть.

А потом – тот самый момент. Я увеличиваю скорость, замедляю, снова увеличиваю. Зависаю на кадре, где делаю шаг вперёд, слишком близко к линии.

Всё ясно.

Я пропустила этот удар. Подошла слишком близко. Знала, что не должна была этого делать, но всё равно сделала.

Непростительная ошибка. Чёрт…

И тут в кафе врывается грохот.

Дверь с грохотом распахивается – и в кафе врывается стая. Шестеро парней в спортивных костюмах, раскрасневшиеся, взъерошенные, с гулким смехом и запахом пота, льда и наглой самоуверенности. Хоккеисты. Они с размахом расставляют стулья, перекрикиваются, хохочут так, будто только что взяли Кубок Стэнли, а не отработали рядовую тренировку.

Моя хрупкая тишина – классическая музыка в наушниках, экран с записью матча – рассыпается в прах. Я сжимаю пальцы на краю стола. Пытаюсь сосредоточиться. Но их смех режет слух, будто наждак. Особенно один голос – низкий, хрипловатый, перекрывающий все остальные:

– Да он в пяточку целился, а попал тебе в эго! Расслабься!

Новый взрыв хохота.

Во мне что‑то лопается. Последняя нить. Поражение. Стыд. А теперь – это. Вторжение в моё пространство, в мою попытку собраться, склеить себя по кусочкам. Я резко срываю наушники. Звук щелчка заставляет пару голов повернуться.

Я поднимаю взгляд – прямо на того, чей голос был самым наглым. Он сидит ко мне боком, расслабленно, будто весь мир принадлежит ему.

– Вы в курсе, что здесь кафе, а не раздевалка? – говорю чётко, не повышая голоса, но так, чтобы он услышал.

Он медленно поворачивает голову. Серые глаза скользят по мне: мокрые после душа волосы, стянутые в хвост, спортивная сумка у ног, планшет на столе. Оценивает. Прочитывает. «Не из наших», – будто говорит его взгляд.

– В курсе, – отвечает он с ленивой усмешкой. – А вы в курсе, что люди иногда радуются? Или у вас в расписании такого пункта нет?

Его друзья давятся смешками. Я чувствую, как кровь приливает к щекам. Ярость – холодная, острая – сжимает виски.

– Радоваться – не значит вести себя как толпа неучей, – говорю я, и мой голос звучит пугающе тихо. – Вы мешаете.

Он откидывается на спинку стула, раскидывает руки. Смотрит на меня, как на назойливое насекомое, которое вдруг решило подать голос.

– Ой, – тянет он, растягивая слог. – Простите, ваше величество. Мы, простые хоккеисты, не знали, что зашли в тронный зал. – Он делает паузу, взгляд скользит к моей спортивной сумке. – Что, королева, – в голосе явная издевка, – свой корт сегодня не убрала?

Я чувствую, как внутри всё закипает. Но отвечаю ровно, глядя ему прямо в глаза:

– А вы, видимо, забыли, что вне льда вы такие же люди, как все. Или шлем мешает это понять?

За его спиной кто‑то шумно втягивет воздух. Его друзья затихают. Он приподнимает бровь, но усмешка гаснет.

– Острите? – спрашивает он, и в голосе проскальзывает что‑то новое – не насмешка, а скорее интерес. – Неплохо. Для теннисистки.

– Для человека, – поправляю я. – Просто для человека.

Он молчит несколько секунд, потом кивает куда‑то в сторону:

– Ладно, ребята, давайте тише. Не все тут празднуют нашу победу.

Его товарищи переглядываются, но кивают. Кто‑то даже подвигает стул, чтобы не грохотать.

Он снова смотрит на меня – уже без насмешки, скорее с вызовом:

– Удовлетворены?

Я выдерживаю его взгляд.

– Достаточно.

Он хмыкает, поворачивается к друзьям, но прежде чем окунуться в их разговор, бросает через плечо:

– Кстати. Это ты же Анфиса Орлова, которая только что проиграла свой первый матч, не так ли? – Он усмехается, а у меня по спине пробегает холодный пот. – Кстати, такой вот, дружеский совет: ты проиграла, потому что строишь из себя королеву, которая на самом деле – одинокая заучка.

На долю секунды в его глазах гаснет насмешка. Вместо неё появляется что-то плоское, холодное. Он отодвигает стул и медленно разворачивается к ко мне всем корпусом, и теперь в его позе читается не просто раздражение, а вызов.

– Что, не нравится правда? Мы тут, знаешь, не привыкли прятать эмоции за идеальными причёсками и ровными углами.

Я сжимаю край стола.

– А я не привыкла, что чужие эмоции вываливают на меня без спроса.

Он наклоняется вперёд, опирается на локти.

– Вот именно! Ты не привыкла. Ты вообще ни к чему не привыкла, кроме своего идеального мира, где всё по линеечке. Мы только что выложились на льду – и здесь просто дышим. А ты… – он обводит взглядом мой стол, мои вещи, выстроенные в идеальную линию, – ты даже тут всё по полочкам раскладываешь. Будто боишься, что если хоть что‑то сдвинется, весь твой мир развалится.

Кровь приливает к лицу. Он слишком близко к правде.

– Мой мир не развалится, – говорю тихо, но твёрдо. – Потому что он держится не на «полочкам», а на дисциплине. На умении держать себя в руках.

– Держать себя в руках? – он резко выпрямляется. – Да это не «держать себя в руках», это – душить! Ты даже сейчас не живёшь, а существуешь по инструкции.

– Зато я не существую в стае, подчиняясь общим инстинктам.

Он резко встаёт. Стул с грохотом падает назад. Все вокруг замирают.

– «Стая»? – его голос звучит опасно тихо. – Знаешь, в чём разница между нами? Ты думаешь, что быть человеком – это быть одиночкой с идеальной причёской. А мы знаем, что быть человеком – это уметь радоваться вместе, болеть друг за друга, быть живыми. Мне мой «медвежатник» нравится больше твоего пустого тронного зала. Можешь продолжать царить в тишине. Одна.

Он резко развернулся, с такой силой рванув свой стул, что тот грохнулся на пол. Все остальные моментально притихли, напряжение повисло в воздухе густое.

Я сижу, сжав пальцы в кулаки под столом. Дышу ровно – только бы не выдать, как внутри всё дрожит. Как будто он вскрыл ножом то, что я годами прятала даже от себя.