Ледяная подача - Фокс Вероника - Страница 7

– Стас, ты чего такой кислый? Опять с той стервой из кафе столкнулся? – бросил Димка, натягивая защиту.

Я сам не ожидал, что сорвётся с языка:

– Она не стерва!

Замолчал на секунду, пытаясь уловить, что именно хотел сказать. Слова будто упирались во что‑то внутри.

– Мы с ней вместе над проектом теперь работаем.

Семён тут же расхохотался:

– Ах, вот оно что!. Дай-ка угадаю с трех раз: она тебе понравилась, да? Охомутала своей недоступность!

Я отмахнулся от его шутки, но осадок не уходил. А вместе с ним – странное, колючее волнение. Мысль о том, что через несколько часов она окажется здесь, на моём льду, будоражила кровь. Не от жажды победы, нет.

От чего‑то более острого, неясного. От этого противного, щекочущего нервяка, от которого ладони чуть потеют, а в груди то и дело вспыхивает короткий, резкий импульс.

В 17:50 я уже топтался у входа на арену. Сам не заметил, как оказался здесь раньше времени. На мне – обычная тренировочная форма, в руках – запасная пара коньков. Не профуровень, но добротные, для новичков. Я на всякий случай взял их на два размера меньше своих – вдруг не подойдут?

Она появилась ровно в 18:00. Как по секундомеру. Ни минутой раньше, ни минутой позже.

Чёрные лосины, просторная тёмно‑синяя толстовка, та же спортивная сумка через плечо. Волосы убраны в тугой, безупречный пучок – ни одна прядка не выбилась. Всё чётко, выверенно, до последней детали.

Казалось, она идёт не на каток, а на защиту диссертации. На важное, ответственное мероприятие, где каждая мелочь имеет значение.

– Привет, – бросил я, стараясь, чтобы голос звучал легко, небрежно. Чтобы не прорвалось то напряжение, которое стягивало плечи и сжимало горло.

– Здравствуйте, – ответила она.

Опять это «здравствуйте». Холодное, официальное. Как будто мы не вчера едва не разорвали друг друга на части, а впервые встретились в приёмной ректора.

Я протянул ей коньки:

– Держи. Попробуй, подойдут ли.

Она взяла их, внимательно осмотрела, взвесила в руке, скользнула взглядом по лезвию.

– Хоккейные?

– Ну да, – я пожал плечами, стараясь не выдать неловкости. – Других под рукой не было. Справишься?

– Разберусь, – ответила она.

Развернулась и направилась к лавкам.

Я не отрывал взгляда от того, как она садится, неторопливо развязывает шнурки на кроссовках, аккуратно ставит их рядом. Даже в этом – порядок, чёткость, ни единого лишнего движения. Она достала толстые носки – оказывается, предусмотрела, – и принялась зашнуровывать коньки. Не спеша, но и не мешкает. Каждое действие – выверенное, будто она заранее проработала весь алгоритм. Никакой суеты. Никакого страха.

Внутри у меня что‑то ёкнуло. Я ждал, что вот сейчас, когда она встанет, начнётся привычная картина: неуверенная походка «на пятках», руки, судорожно ищущие баланс. Но она поднялась – и пошла. Не шаркала, не балансировала, а именно ставила ногу. Походка вышла немного скованной, непривычной, но… твёрдой. В ней чувствовалась настоящая закалка, что живёт в мышцах, в осанке, в самом ритме шагов.

Мы вышли на лёд.

Холодный воздух обдал лицо, в ушах зазвучало гулкое эхо пустых трибун. Запах свежезалитой поверхности – такой родной, такой привычный – ударил в ноздри. Арена почти пуста: лишь в дальнем углу пара фигуристов отрабатывала прыжки, рассекая тишину ритмичными ударами лезвий.

Я оттолкнулся, скользнул вперёд, сделал круг – легко, почти не глядя под ноги. Тело помнило каждое движение, каждый изгиб траектории. Потом остановился перед ней, резко прочертив лезвием стоп‑фронт. Лёд вздрогнул под коньком, оставив чёткий след.

И только сейчас я по‑настоящему осознал: она не боится. Совсем. Ни льда, ни неизвестности, ни меня. А вот я… я вдруг почувствовал, как внутри разгорается странное, непривычное волнение. Что‑то большее, чем просто желание доказать свою правоту. Что‑то, от чего сердце сбивалось с ритма.

– Ну? – бросил я с нарочитым вызовом, стараясь скрыть нарастающее удивление. – Добро пожаловать в моё королевство, принцесса! Давай, показывай, что ты умеешь.

Она лишь кивнула, будто не замечая моего тона. И… поехала. Нет, не так. Она двинулась – маленькими, предельно осторожными шажками, но в них не было ни тени паники. Руки не раскинула в стороны, как делают все новички, а держала слегка согнутыми у живота – точно так, как у конькобежцев. Центр тяжести – низко, почти прижат к льду. Взгляд – не под ноги, а вперёд, на гладкую поверхность, будто она считывала её, изучала, осваивала.

Чёрт возьми. Она не просто «каталась» – она управляла собой. Не хваталась за борт, не вскрикивала от страха, не суетилась. Лицо – спокойное, сосредоточенное. Такое же, как тогда, за ноутбуком, когда она разбирала свои таблицы: ни тени волнения, только холодная, чёткая работа мысли.

Внутри что‑то дрогнуло. Моя красивая картинка «беспомощной принцессы», которую я так старательно рисовал в голове, рассыпалась в прах. Вместо неё – на моём льду, в моём мире – была спортсменка. Не профи, конечно, но человек, который знает своё тело, чувствует его, умеет держать себя в руках даже там, где другие теряют равновесие и уверенность.

– Неплохо, – вырвалось у меня почти невольно. Я подкатил ближе, и голос прозвучал… иначе. Почти искренне. – Для первого раза.

– Это не первый раз, – ответила она, не отрывая взгляда от своих ног. Каждое движение – выверено, каждое положение – продумано. – В детстве катались с родителями. Но… очень давно.

«Очень давно» – а всё равно держится так, будто лёд помнит её. Будто тело хранит память о тех временах, когда она скользила по нему без страха. Большинство после долгого перерыва чувствуют себя на льду как новорождённые жирафы – неуклюже, растерянно, с вечным страхом упасть.

Она попыталась оттолкнуться сильнее – хотела наконец заскользить, а не просто идти по льду. Но толчок вышел неровным: лезвие рвануло вбок, корпус дёрнулся, потеряв равновесие. Руки взметнулись в беспомощном жесте – и прежде, чем я успел подумать, я уже держал её за локоть, не давая упасть.

Контакт. Мимолётный, но пронзительный. Сквозь плотную ткань толстовки я ощутил не хрупкость, а наоборот – тугую, живую упругость мышцы. Она рванула руку назад так резко, будто прикоснулась к огню.

– Я справлюсь.

В голосе – ни тени слабости, только упрямая твёрдость. Я отступил на полметра, сдерживая улыбку.

– Вижу, как справляешься. – Слова вырвались мягче, чем я планировал. – Но если хочешь не «справляться», а именно скользить… Толчок нужно делать не носком, а всем внутренним ребром лезвия. И вес переносить, а не дёргать ногой. Смотри.

Я показал медленно, нарочито чётко: оттолкнулся левой, плавно перетек весом на правую, повёл корпус по дуге. Лёд послушно запел под коньками – знакомый, родной звук.

– Это база. Без неё никуда.

Она молчала, впитывая каждое движение. Потом попробовала. Снова неровно. Снова едва не упала. Но на лице – ни раздражения, ни досады. Только эта… сосредоточенность. Та самая, которую я узнаю из тысячи: взгляд, устремлённый сквозь реальность, сжатые губы, абсолютная отключённость от всего, кроме задачи.

Точно так я сам сижу над чертежами старого И‑16, пытаясь разгадать логику инженера, который создавал его семьдесят лет назад. Тот же огонь в глазах – не азарт, а чистая, беспримесная одержимость.

И вдруг я понял: передо мной больше нет «принцессы» из мира таблиц и графиков. Нет «стервы», которая выводила меня из себя на совещаниях. Есть спортсменка. Такая же, как я. Только её поле боя – не лёд, а цифры. Её движения – не скольжения, а расчёты. Но страсть та же. Одержимость та же.

– Давай ещё раз, – сказал я тихо, без тени насмешки. Просто как данность. – Колено согни сильнее. Вес – на опорную ногу. Не бойся наклониться. Ты можешь.

Она повторила – послушно, как ученик, который доверяет учителю. И на третий раз… получилось. Не идеально, нет. Но лёд наконец подчинился: она скользнула. Метр, два – крохотный прорыв, но в нём уже была победа.