Чат поддержки - Оскольская Лира - Страница 3

– Стандартная не значит правильная, – парирует он

. – Нужно сразу сегментировать: отдельно для молодых мам, отдельно для офисных работников, отдельно для спортсменов. Разные креативы, разные посылы.

Я сжимаю зубы. Он прав. Технически он прав, но это усложнит всю кампанию и сорвет сроки.

– У нас две недели на запуск, – говорю я. – Твой вариант потребует минимум месяца работы.

– Тогда, может, стоило начать раньше? – он поднимает бровь. Вот сейчас мне хочется швырнуть в него ноутбуком.

– Илья, Софа, – вмешивается Руслан, – давайте без перепалок. Илья, если у тебя есть конкретные предложения, изложи их письменно после планерки. Софа, учтешь его замечания?

– Конечно, – цежу я сквозь зубы.

Илья кивает и снова откидывается на стуле, довольный собой. Планерка заканчивается. Все расходятся. Я собираю вещи, стараясь не смотреть в сторону Ильи.

– Не бери в голову, – шепчет Лена. – Он всегда такой зануда.

– Знаю, – выдыхаю я.

Возвращаюсь за свой стол, открываю почту. Уже ждет письмо от Ильи «Замечания по презентации фитнес-клубов». Открываю. Пять пунктов, каждый разбит на абзацы. Придраться не к чему, все по делу, но изложено так, будто я вообще не умею работать. Я закрываю письмо и опускаю голову на руки.

Вчера я развелась. Сегодня меня бесит коллега. Завтра, наверное, упадет метеорит. Телефон вибрирует. Сообщение в мессенджере от Лены: «Не грусти. После работы идем в бар. Без вариантов». Я усмехаюсь. Лена – лучшее, что есть в моей жизни прямо сейчас.

Печатаю в ответ: «Хорошо. Но только если будет вино». «Будет все, что захочешь. Держись, Софк. Ты молодец».

Я откладываю телефон и смотрю в окно. Серое небо, серый город, серый понедельник. Надо просто дожить до вечера. До вечера я еще пару раз пыталась заплакать.

Первый раз когда открыла таблицу с медиапланом и поняла, что Илья действительно прав и мне придется все переделывать. Второй раз когда увидела в ВК пост Максима: фотография кофе, подпись «Новый день – новые возможности». Лайкнули уже сотню раз. Я со злостью заблокировала его аккаунт. Надо было сделать это три месяца назад.

Но заплакать не получилось. Офис, люди вокруг, телефонные звонки – сквозь этот шум не пробиться слезам. Да и незачем. Я уже выплакала все вчера.

В шесть вечера Лена материализуется у моего стола, как фея-крестная в спортивной куртке. Лена – это явление природы. Её невозможно не заметить, даже если очень стараться. Ярко-рыжие волосы (натуральные, чем она гордится), рассыпаются по плечам, зеленые глаза вечно прищурены, будто она высматривает новую цель. Высокая, худая, с той особенной спортивной подтянутостью, которая бывает у людей, которые не пропускают тренировки даже в дедлайн. Сегодня на ней оверсайз-свитер цвета фуксии и джинсы с дырками на коленях. На ногах грубые ботинки, в которых она ходит круглый год. "Мне всё равно, что там за окном, – говорит она. – Я хожу в том, в чём мне удобно".

Мы дружим восемь лет. Познакомились на тренинге по маркетингу, куда я пришла убитая после очередного разноса от начальника, а она чтобы "прокачать скиллы и заодно найти мужика". Мужика она не нашла (на тренинге были только женщины и один мужчина – тренер, который оказался женат), а вот подругу, да. С тех пор мы пережили вместе всё: мою свадьбу (Лена была свидетельницей и украла букет невесты специально для меня, чтобы я кинула его ей), мои попытки забеременеть (неудачные), мои ссоры с Максимом, её бесконечные романы (у неё талант выбирать "интересных, но сложных"), её повышения, увольнения и возвращения.

Лена – арт–директор. Это значит, что она рисует лучше, чем говорит, но говорит при этом так, что её слышат даже в соседнем здании. У неё нет фильтра между мозгом и ртом. Если она думает, что твоя новая стрижка – уродство, она скажет это сразу. И добавит: "Но тебе идёт, потому что ты можешь носить даже уродство". Это бесит. Это спасает. Это Лена.

Она единственная знала о моём разводе. Не потому что я рассказала, потому что она увидела. Просто однажды утром посмотрела на меня и сказала: "Он съехал. Я права?" Я кивнула. Она обняла меня прямо посреди офиса, при всех, и прошептала: "Ну, наконец–то, дура. Я уж думала, ты будешь мучиться с ним до пенсии".

– Все, закругляемся, – объявляет она, захлопывая мой ноутбук.

– Лен, у меня еще презентация…

– Презентация подождет. А вот твое психическое здоровье – нет. Одевайся.

Она буквально хватает меня в охапку, тащит к вешалке, запихивает в куртку и выпроваживает из офиса. Я сдаюсь. Спорить с Леной бесполезно, она все равно победит. Мы идём по вечерней Москве. Февраль, холодно, темнеет рано. Уже горят фонари, витрины магазинов светятся тёплым светом. Люди спешат домой, кутаются в шарфы, разговаривают по телефону.

А я иду рядом с Леной и думаю: вот они все куда–то торопятся, к кому–то возвращаются. А меня дома никто не ждёт. Пустая квартира, холодильник с йогуртом и остатками сыра, тишина.

– Ты опять грустишь, – констатирует Лена, косясь на меня. – Я вижу по твоему лицу.

– Я не грущу.

– Врешь.

Я вздыхаю.

– Ладно, грущу. Имею право?

– Имеешь, – она обнимает меня за плечи. – Но сегодня мы не будем грустить. Сегодня мы будем пить вино, есть пасту и обсуждать, какой Максим мудак.

– Он не мудак, – автоматически говорю я.

– Софа.

– Ладно, мудак.

Лена усмехается.

– Вот и отлично. Прогресс.

Мы сворачиваем в переулок и заходим в маленький бар – наше любимое место. Уютный, тихий, с мягким освещением и винной картой на два десятка позиций. Мы приходим сюда каждый раз, когда у кого–то из нас случается кризис. Последний раз мы были здесь полгода назад, когда Лена рассталась с очередным бойфрендом.

Теперь моя очередь. Официантка – девушка с розовыми волосами и татуировкой на запястье – узнаёт нас и улыбается.

– Привет, девочки. Как обычно?

– Как обычно, – кивает Лена. – Только вина сегодня побольше.

Мы садимся за столик у окна. Лена снимает куртку, я следую её примеру. Она заказывает бутылку красного, я не возражаю. Вино приносят быстро. Лена разливает по бокалам и поднимает свой.

– За что пьём? – спрашиваю я.

– За свободу, – отвечает она. – За то, что ты наконец–то вышла из токсичных отношений.

Я хмурюсь.

– Они не были токсичными.

– Софа. Он игнорировал тебя последние два года. Говорил, что ты слишком холодная. Не интересовался твоей работой. На твой день рождения подарил пылесос.

– Пылесос был хороший, – бормочу я.

– Он подарил тебе пылесос на тридцатилетие, – повторяет Лена медленно, по слогам. – Пы–ле–сос.

Лена закатывает глаза и делает большой глоток вина. Я знаю этот жест. Это значит: "Я сейчас взорвусь, но сдерживаюсь, потому что люблю тебя".

Мы сидим в этом баре уже сотню раз. Наш столик у окна, справа от входа, с видом на фонарь, который мигает, когда ветер. Лена называет это место "наша приёмная комната". "Потому что мы здесь принимаем решения, – объясняла она когда–то. – Расстаться или нет. Уволиться или нет. Жить или не жить".

Сегодня мы принимаем решение, что я буду жить.

Лена наполняет бокалы. На её левом запястье – тонкая татуировка: "Memento vivere" (помни о жизни – лат.). Она набила её после того, как её парень, с которым они встречались два года, ушёл к её лучшей подруге. Тогда она проплакала неделю, а потом пошла и сделала эту татуировку. "Чтобы помнить, что жизнь – это не только про боль", – сказала она.

Я смотрю на эту татуировку и думаю: как же мне повезло, что она есть. Что кто-то напоминает мне жить.

– Ладно, – выдыхаю я. – Может, ты и права. Может, это и правда был не мой человек.

– Не «может», а точно, – Лена делает глоток из своего бокала. – Просто ты держалась за него, потому что боялась остаться одна.

В точку. Я отвожу взгляд.

– И что теперь? – тихо спрашиваю я. – Мне тридцать два. Я разведена. Живу одна. Что дальше?