Мария – королева Шотландии. Том 2 - Джордж Маргарет - Страница 22

– А что с той датчанкой, или кто там она была? – услышала она свой собственный голос, ненавидя себя за этот вопрос.

– Что с ней? Она мне надоела. Я не мог вынести мысль, что придется всю жизнь выслушивать ее плохие стихи. – Он рассмеялся. – Она дочь норвежского адмирала, я встретил ее в Копенгагене. У нее были черные волосы, что необычно для норвежки, и она воображала, будто бы у нее горячий латинский темперамент. У нее даже был испанский костюм, который она любила носить, считая, что он ей очень идет, хотя выглядела в нем глупо.

– И все же ты жил с ней.

– Ее отец, имея семь дочерей, очень старался выдать их замуж и обещал в приданое сорок тысяч серебряных талеров. – Он вздохнул. – Говорю тебе, это самый трудный способ зарабатывать деньги. Уж я-то знаю.

– Значит, ты взял деньги и бросил ее.

– Нет. Оказалось, что нет никаких денег. Так кто тут обманщик и кто обманутый?

– Пожалуйста, пошли за моей одеждой, – вдруг сказала она. – И я хочу есть. – Она набросила мех на плечи.

– Как прикажешь, – повиновался он, поднимаясь и направляясь к двери. Вытащил из щеколды огромный засов и распахнул ее.

Она с удивленьем увидела, что створка двери самое меньшее дюймов в пять толщиной. Он высунул за дверь голову и что-то пробормотал; очевидно, на площадке стоял стражник.

Босуэлл успел только натянуть штаны и просунуть в ворот рубашки рыжеватую голову, как в комнату вошли трое слуг, неся подносы с едой и узлы с одеждой. Они были прекрасно одеты, в новых ливреях, расшитых гербами Хепбернов. Почтительно поклонились, поставили свою ношу. Босуэлл задвинул за ними засов. Потом принялся что-то бурчать, поднимая с блюд крышки и расставляя тарелки. Он даже расстелил и разгладил белую полотняную скатерть.

– Не знаю, что тебе нравится, – проговорил он, – но тут копченая сельдь, и устрицы, и куропатки, и голуби. – Он сдернул салфетки со следующих блюд и кастрюль. – А тут овсяные лепешки, и эйрширский сыр, и рябина, и яблочное желе, и…

– Хватит! – воскликнула она, смеясь над его серьезностью. Из него выйдет хороший отец, ибо сам он превращается временами в ребенка. – Похищение разожгло у меня аппетит, но все-таки не такой.

Она пододвинула скамейку, взяла деревянную тарелку и принялась накладывать еду.

– Я бы сказал, что аппетит у тебя разожгло нечто иное, – заметил он, с тайной нежностью глядя на нее.

– Весь тот аппетит удовлетворен, – заверила она, отрезая деревянным ножом кусочек копченой рыбы и пробуя. – Но, может быть, морской воздух заставил меня так проголодаться.

– Может быть. Когда я в море, всегда страшно голоден. – Он положил себе на тарелку самый большой кусок мяса.

– Расскажи мне о своих путешествиях, – попросила она.

– Я ребенком учился мореплаванию, – жуя, начал он. – По-моему, мне было не больше восьми-девяти лет, когда я совершил первое небольшое путешествие. Это было на Северном море на берегу Спайни. Я жил со своим дядей, епископом – которого ты знаешь, – и мои тамошние кузены, его незаконные отпрыски, чувствовали себя на море как дома, как всадник на коне. Я любил выходить в море, рассчитывать курс и смотреть, насколько точно смогу его выдержать. В двенадцать лет доходил до Оркни. – Он улыбался, вспоминая об этом.

– А что представляют собой Оркни? – спросила она, уминая лишнюю овсяную лепешку; в конце концов, она очень проголодалась. – Мне всегда хотелось там побывать.

– Я же тебе говорил, выходи за меня замуж, и я тебя туда возьму. Там холодно, но чисто, как в орлином гнезде. Почти паришь в вышине. Они неприступны. Мой предок был графом Оркнейским. Наверно, любовь к ним у меня в крови. – Он налил большую порцию вина в бокал и разбавил водой.

– Давно это было? Твои родственники больше там не живут?

– Давным-давно. Мой предок получил титул в 1397 году. А потом, позже, семейство было вынуждено продать графство Якову III.

– Я сделаю тебя герцогом Оркни и лордом Шетландским, – вдруг сказала она.

– Но не королем, – сказал он.

– Нет.

– Ну и хорошо. Удовольствуюсь тем, что сыновья мои будут принцами; я – солдат и морской капитан, прежде всего и больше всего.

Она чувствовала облегчение, получив ответ на невысказанный тревожный вопрос. История с Дарнли не повторится. По иронии судьбы этот мужчина, более достойный носить корону, не станет ее домогаться.

В башне шли дни, а они превращали день в ночь и ночь в день, спали, когда хотели, ели что хотели, занимались любовью, лежали и разговаривали. Они установили собственный распорядок и проводили часы по собственному желанию, независимо от восхода и захода солнца. Все было, как во сне, и каждый совершал что-то, изумлявшее другого. Мария поразила Босуэлла своим знакомством с оружием и умением играть в карты; он удивил ее любовью к поэзии и музыке.

– Я знаю, тебе хочется думать, что я провожу все свое время, воюя на границах или плавая по морям, и ты охотно забываешь, что я изучал классиков. Я даже привез сюда кое-что, чтобы тебе показать. – Он кивнул на небольшую стопку книг, гордый, как ребенок. – Хочу, чтобы ты взглянула на мою библиотеку.

Она подошла и открыла одну из книг, лениво листая страницы.

– Вергилий. И смотри, Элиан, «Законы войны». Военная книга! Думаю, для меня это полезней поэзии.

– В идеальной жизни сочетается то и другое. Как на границах. На границах много поэзии, прекрасные баллады, звенящие дивными строчками, например: «Ветер воет на дворе, любимая, дождик сеет на дворе, любимая, ты одна моя любовь невыразимая, а тебя укрыла мать сыра земля родимая…» И еще: «Просишь поцелуя ты от губ, замерзших каменно, но дыхание мое землей пропитано, лишь коснусь тебя губами снежно-пламенно, будет время на земле твое сосчитано». А потом: «Там в зеленом во саду, любимая, где гуляли мы с тобой, любимая, чудо-травы и цветы, все увяло, как и ты».

Он потянулся за лютней.

– Это надо петь. Они наполовину мертвы без музыки. – Он тронул струны, и закружилась сладкая мелодия: – «Стебли высохли, любимая, в прах рассыплются сердца, любимая, так возрадуемся и возвеселимся, пока по зову Господа не разлучимся», – плыл его звучный голос.

Мария задрожала в ознобе.

– Думаешь, и про нас сложат балладу?

– Уже сложили, – сказал он, кивая. – Песни рождаются на свет, когда и дело еще не кончено.

– Спой.

Ей и хотелось, и не хотелось услышать.

– Как прикажешь. Она не очень-то лестная для меня. – Он ударил по струнам.

– «Его» – это моя, – пояснил он и добавил: – Заметь, лорд Дарнли теперь стал «лучшим в мире во всем королем». Вот так баллады утверждают свою собственную истину.